Часть 1

      Снег. Снег был всюду. Он скрипел у меня между пальцами в сандалиях, заставляя недовольно морщиться и то и дело встряхивать то одной, то другой ногой, подобно наступившей в лужу брезгливой кошке. Снег лежал у меня на плечах, садился на рукава формы джонина. Форма, кстати, от пронизывающего ветра ни черта не спасала, и я чувствовал себя так, будто натянул не плотную одежду с широкими рукавами и штанинами, а сетчатую футболку на подобие тех, в которых носились куноичи Песка.       Снег иногда нахально забирался за высокий стоячий ворот жилета, и тогда я принимался раздраженно втягивать голову в плечи или пытаться его оттуда вытряхнуть. Попытки отряхнуть его с волос я уже бросил, только раздраженно косился на начавшие спадать темно-синие пряди.       Снег сминался в крошево, заставляя разъезжаться уставшие ноги. А под снегом был лед. Толстенная корка, кое-где в ямах. Подошвы моих сандалий то и дело скользили, и я не всегда мог предугадать, где будет твердый наст, чтобы вовремя сконцентрировать чакру и не упасть. Но удавалось это мне не всегда, и то и дело приходилось нелепо балансировать, махая руками, как курица крыльями. Кончилось это все тем, что, естественно, я упал.       На тренировочной площадке, перед всеми. Нога попала в очередную ямку, вторая отъехала в сторону, и я, не успев ничего предпринять, рухнул в снег, пребольно треснувшись ребрами.       Ну все, хана авторитету.       Решив, что с меня на том хватит и больше я подстреленным петухом бултыхаться не намерен, я сходил в магазин, торговавший всякими штуками для модификации одежды и оружия, набрал по весу шипов, заточил и старательно приладил к подошвам.       После этого я стал, крайне довольный собой, бродить по Киригакуре, по заледеневшей воде и спокойно лазать по выступам, не тратя при этом чакру. Я обрел уверенность, и с задранным носом таскался по деревне, зная, что даже если часть шипов поломается о камни или вылетит, я все равно устою.       Мое настроение, правда, с утра подпортилось — занимаясь с тюнинами на площадке, я увидел толпу соклановцев, которые ровным строем шли по льду. Я первым делом кинул взгляд на их ноги — спотыкаются, нет? Скользят ли? Нет, они чеканили шаг примерно так же, как тогда, на празднике Шоутотсу, примерно семь лет назад, даже хором пели что-то, только в этот раз негромко.       Но мне, как и тогда, не было среди них места. Я проводил их удаляющиеся фигуры тоскливым взглядом и едва не издал тихий скулеж. Знак клана на жилетах джонинов особенно резал глаза, как издевательское напоминание о том, что я не настоящий Хошигаки, а лишь огрызок.       Соклановцы все шли по льду, а я все продолжал смотреть, слушая негромкий хор.       Теперь, я, кажется, понимаю, что чувствует объезженный, занузданный жеребец под всадником, когда встречает табун, в котором он когда-то мчался галопом. Он хочет заржать, окликая, но ему надрезали голосовые связки, чтоб не шумел. Вот и остается только уныло смотреть, не в силах даже позвать.       Освободившись от тренировок, но не от давящих на мозг мыслей, я направился в центр Кири — надо было перед походом отовариться чем-то, что можно положить в сухой паек, запасными шипами и мелким оружием. А кроме того, я проголодался и продал бы сейчас душу за огромную миску рамена с креветками.       Представив, как по моему телу разольется приятное тепло от горячего бульона, а желудок потяжелеет от мяса и морепродуктов, я довольно облизнулся и зашагал быстрее. Лед приятно хрустел под шипами, и я, в очередной раз довольно отметив, что ноги не разъезжаются, быстрым шагом добрел до лапшичной, где стал свидетелем отвратительной сцены.       У стены, возле навеса, невзирая на крики поваров, два здоровых парня избивали мальчика. Один из них пытался запихать ему в рот комок грязного снега.       — Жрать хочешь? Ну, сука, жри! На, жри!       Я рефлекторно принюхался.       Не-Хошигаки, все трое. Значит, я не должен лезть. Сентиментальностью я не страдаю, это их дело, пускай сами разбираются.       Но почему мне так неуютно?       Ответить на этот вопрос я не успел. Один из нападавших, гогоча, схватил тарелку с раменом и надел маленькому на голову. Раздался визг, будто ошпарили дворового пса. Я среагировал раньше, чем успел сообразить, что делаю.       У открытой обуви шиноби есть существенный недостаток — в бою твои ноги абсолютно не защищены.       Я с размаху наступаю одному из парней шипованной подошвой на обнаженные пальцы ног, с удовлетворением слушая хруст и чавканье крови. Убираю ногу, бью коленом ему в лицо, заводя руку за спину, к рукояти катаны.       Первое правило выживания в Киригакуре — хищник должен выпускать когти максимально быстро.       Следующий удар шипованной подошвы приходится в его спину, ломая позвоночник. Моя шея наклоняется, избегая от удара второго из парней.       Мои движения — как потоки воды — то плавные, то резкие. Запах крови заползает в ноздри, щекоча, дразня. Сторонние вопли будоражат слух. Чакра начинает активнее разгоняться по каналам, нагревая тело. Инстинктивно провожу обманный маневр и наношу рубящий. Тюнин сгибается пополам, прикрывая рану. Я будто нарочито мягко двигаю рукой.       Лязг. Глухой стук.       Отрубленная голова падает мне под ноги. Со смешком сначала ставлю на нее ногу, потом отпихиваю в сторону.       Тот, с перебитым позвоночником еще дергается. Я не спеша подхожу к нему, раскручивая катану и опускаюсь на корточки. Хочется толкнуть пафосную речь про справедливость и закинуть мораль, что маленьких обижать нельзя. Но я лишь скалю зубы. Катана с лязгом вонзается в шейные позвонки.       Вот и все.       Я поднялся на ноги. Надо бы проверить, как там этот ребенок. Сжался в комок, увидев, что я иду в его сторону. Понимаю, не осуждаю — жуткий парень с горящими желтыми глазами, на твоих глазах устроивший резню, весь в крови, с обнаженным оружием направляется в твою сторону. Чтобы дать понять, что я не трону, я с лязгом убрал оружие и широко расставил руки.       Сработало. Развернулся ко мне, стал поблескивать большими карими глазищами. Остывший рамен стек у него со лба но нос. Он рефлекторно встряхнулся, пытаясь избавиться от налипшей на волосы лапши.       А у меня даже нет полотенца — ни голову ему вытереть, ни почистить катану. Я порылся в набедренной сумке и вручил ему несколько купюр.       — Возьми. Купишь пожевать чего-нибудь и закажешь горячее полотенце, а то простудишься.       С этими словами я кивнул ему, прощаясь, и двинулся прочь. Лишь отойдя немного, я уселся на перила моста и снова погрузился в свои мысли.       Зачем я влез? Это не мое дело. Сильные съедают слабых, разве нет? Я не должен был вмешиваться в естественный отбор.       Может, потому что не-Хошигаки поступали со мной точно так же?       Я вспомнил, как папа ворвался на заброшенный склад, защищая меня и других ребят, в чьей компании я полез на вылазку и нарвался на генинов не из нашего клана. Они смеялись и хотели сжечь нас просто ради забавы. Просто потому, что по их мнению, мы не имели права жить.       Вот только после его смерти не было никого, кто мог бы или хотя бы хотел меня защитить.       Может, сказались дальнейшие удары бутылкой по носу, по ребрам, попытки отрезать мне яйца, просто потому, что кому-то это казалось безумно смешным. Сказались, потому что я знаю, каково это — быть на месте ребенка, которому выливают на голову кипяток.       — Дяденька, ты так быстро ушел, я не успел сказать… — раздался где-то внизу детский голос. Я опустил глаза. Возле перил стоял тот самый мальчик. Он был уже взъерошенный, явно вытерся полотенцем. Да и лапши почти не осталось у него в волосах.       — Спасибо. Возьми сдачу, больше не надо, — он протягивал мне монетки. Я дернулся.       — Не надо, оставь себе. Я шиноби, еще заработаю, — я заставил себя улыбнуться, чувствуя образовавшийся комок в горле. Он неуверенно кивнул, сунул монетки в карман, потянулся наверх, попытался сесть на перила, ко мне, и я подсадил.       — Я хочу спросить…       — М-м-м?       — Знаешь, я вижу цветные пятна… Разные… вокруг каждого. Это же как аура, да?       — Да, отпечаток чакры, — рассеянно ответил я. К чему он это?       — Скажи, почему я твою не вижу?       Конечно, он не видит. Пытаться рассмотреть область моей чакры с такого расстояния так же бесполезно, как оглядеть всю Киригакуре, лежа на земле. Я хищно улыбнулся: — Акула не видит границ океана потому, что она уже в океане. Понимаешь, о чем я?       Он медленно кивнул. Мы на какое-то время замолчали и уставились в пространство. Я медленно провожал взглядом снежинки, которые, кружась, оседали на моих окровавленных подошвах.       Ночью, вроде, тоже обещали снегопад…       — Дяденька, а ты неплохой. Знаешь, мне всегда говорили, что все Хошигаки — злые и тупые, как звери…       Я хмыкнул. Сказать ему, что он тоже неплохой, потому что ему еще не успели загадить мозг стереотипами?       — Хочешь дружить? — он вдруг протянул мне худенькую ладошку. Я занес руку, на какое-то время завис, а потом нерешительно пожал ее. — Приходи к старым сараям, ладно? Пока, — он сполз с перил и куда-то побежал.       Я тогда не знал, что вижу его живым первый и последний раз. Когда у меня вышло время его навестить, спустя неделю после моего возвращения с миссий, в одном из сараев я нашел лишь оледеневший трупик, скорченный, припорошенный снегом.       Этот мальчик не успел дать мне дружбу, но дал что-то более важное.       Мы не были одной крови. Но у нас было нечто связывающее, общее, что-то, что нельзя так просто описать словами.       Я сделал для себя два вывода.       Первый — с не-Хошигаки, наверное, тоже можно дружить. Второй — шипы прекрасно держат на льду, помогают в бою и дают хороший упор в мерзлую землю, когда копаешь в ней могилу.       Я трудился все утро, долбя острием лопаты казавшийся гранитом грунт. Иногда косился краем глаза на завернутый в одеяло комок и чувствовал, как в груди и в горле что-то сжимается и переворачивается.       А снег все сыпал, покрывая мне плечи.