глава

*** Маринетт смотрит в пустоту ночи перед собой, пытаясь заставить себя вернуться назад, в квартиру, снять это ненавистное уже платье и смыть с себя этот вечер. Но мысли ее то и дело возвращаются к этой вечеринке, к Лайле и Хлое, к собственной никчемности, которую они так верно подметили и которую, как бы Маринетт не старалась, она не способна спрятать. В ней ворочается глухое и пустое разочарование — оно сжимает ее сердце так сильно, что Маринетт не может остановить вновь подступившие слезы, как бы сильно не кусала губы. Глаза жжет от туши, и от этого слезы текут еще сильнее — обида на себя и мир такая огромная, что Маринетт просто не может найти себе место, у нее внутри словно что-то лишнее, но она никак не может это из себя вытащить. О чем она думала, когда решила, что может просто пойти на эту вечеринку, зная, что там не будет ее друзей? Лайла права, она слишком нелепая, слишком глупая, чтобы понравиться хоть кому-то. Она ведь даже постоять за себя не смогла и сбежала вместо того, чтобы попытаться дать отпор. Это так жалко, что она не может даже как следует разозлиться. Маринетт давно так не задевали чьи-то слова, но она и сама об этом постоянно думала, а теперь просто нашла подтверждение. Маринетт сидит на балконе, в углу на самом полу, так долго, обхватив себя одной рукой за плечо, что не уверена, что знает, сколько прошло времени — она чувствует себя слишком уставшей и растерянной, чтобы осознавать это. К первому получасу слез ей начинает казаться, что она просто выдумала себе этот вечер и забилась на балкон из-за всяких мелочей, но ледяная кожа дрожащих рук и скатавшаяся от слез тушь на щеках говорят иначе. Маринетт шморгает носом, вытирает ребром ладони слезы, наверняка растерев по щеке тени ещё сильнее, и уже думает о том, чтобы снова попытаться заставить себя вернуться в комнату, как слышит откуда-то сбоку, с соседней крыши, внезапный и подозрительный шум. Она замирает, и сжимается, обнимая себя за плечи ещё крепче и не поднимая головы, чтобы посмотреть. На очень короткий миг ей становится просто неинтересно, что с ней дальше будет. Ей неинтересно, вор это или незадачливый любовник, ей не страшно, не тревожно — ей никак. Маринетт чувствует себя опустошенной до самого дна и не может наскрести еще немного эмоций, чтобы справиться с кем-то, кто, очевидно, представляет для нее угрозу. Тикки тихонько тыкается ей в ладонь. Это немного отрезвляет. Маринетт медленно поднимает голову и вглядывается в ночную темноту. — Кажется, никого… — шепчет она осипшим голосом, но все-таки поднимается на ноги, зачем-то расправляя смявшееся и пришедшее в негодность платье. Но через мгновение она замечает тень где-то совсем рядом и задерживает дыхание, отступая назад в самую глубокую тень, до напряжения вглядываясь в темноту. Сердце стучит в ноющих от слез висках. — Кто здесь? — громко спрашивает Маринетт, но голос ее срывается. — Не подходи, я вооружена! — Не бойся, мурцесса, — на балконной балке подтягивается Нуар и, оперевшись в пол ногой, приподнимается и садится на перила. — Это всего лишь бродячий кот. Можно в гости?.. — Сейчас не лучшее время, Кот, прости, — Маринетт предательски громко шмыгает, торопливо вытирая лицо от слез, но, кажется, только больше размазывает косметику, потому что на коже её рук остаются чёрные следы. Почему-то это становится очередной каплей, из-за которой вода в её метафорическом стакане терпения начинает переливаться за края. Маринетт снова шмыгает, на этот раз громче, и слезы снова текут по её лицу. Она ещё никогда в жизни не чувствовала себя такой жалкой. — Я вижу, что ты расстроена, — осторожно начинает он, перелезая через перила и опускаясь на пол. Он подходит к ней, когда Маринетт ничего не отвечает, пытаясь восстановить дыхание, и касается её плеча, чуть обнимая. Она не находит в себе сил сопротивляться его желанию помочь ей — и даже не хочет это делать. — Мы можем поговорить, если хочешь, — Нуар опускает ладонь на её пальцы и легонько сжимает их, поправляет волосы, а затем, не успевает Маринетт удивиться, прижимается макушкой к её щеке. — Или можем не говорить, и я просто помурчу тебе на ушко, и все твои обиды и страхи уйдут, честное мяунское. Я очень хорошо мурчу… — добавляет он уже тише, когда Маринетт со всхлипом хватается за его руку и обнимает его. — Помурчи, — шепчет она, и это последнее, что ей удается сказать прежде, чем она захлебывается слезами. Она плачет, тихо, почти беззвучно, уткнувшись в плечо Нуара, а он действительно мурчит и гладит ее, так нежно и чутко, что у нее сердце сжимается от мысли, что она может быть кому-то столь небезразлична. Чуть успокоившись, она шумно вздыхает, морщась от того, как жалко звучит этот звук, но голову не поднимает. Мурчание тут же становится тихим, почти неразличимым на фоне их дыхания. — Почему ты все еще приходишь? — О чем ты, принцесса? — осторожно спрашивает Нуар и касается губами ее волос. — Ты не хочешь, чтобы я приходил? — Нет, я… просто я не понимаю, почему ты хочешь быть со мной рядом, когда я такая жалкая и нелепая? — Маринетт поднимает взгляд, пытаясь остановить вновь собравшиеся в уголках глаз слезы. — Таких ведь совсем никто не любит. — Мурцесса, ты что, глупенькая? — Нуар вдруг улыбается ей, и Маринетт удивлённо замирает, снова рассеянно вытирая слезы. — Уверен, что нет, так что не говори больше такого. Ты невероятная, самая потрясающая принцесса во всем Париже — дальше не знаю, я больше нигде не был, но уверен, что и во всем мире ты будешь самая хорошая, — он обхватывает её лицо ладонями и несильно стискивает щеки, продолжая нежно улыбаться. — Посмотри на себя, как тебя не любить? Я вот не знаю, потому что очень люблю. — Любишь? — Маринетт смотрит ему в глаза, такие невероятные и искренние, и невольно робко улыбается в ответ. Его признание не кажется ей неправильным или странным. Она тоже любит его, очень любит, и то, что он сейчас рядом с ней, только подтверждает, насколько он замечательный. Но все же она не понимает, за что он мог ее полюбить. — Люблю, — кивает он и быстро целует ее в нос, чем тут же очень смущает. — А ты правда очень глупенькая. Кто тебе это внушил? — Я не… — Маринетт осекается, поправляя растрепанные волосы, и отворачивается, смотря в пол. — Обычно я не плачу из-за таких пустяков, прости… — Тебя кто-то обидел, да? — тут же понимает Нуар, и она не очень уверенно кивает головой. — Не слушай этих людей, Мяунетт, я уверен, что они просто не понимают, о чем говорят. Я никогда не стал бы врать тебе. Ты ведь веришь мне? — Верю, конечно, — Маринетт украдкой стирает с щек тушь и с сожалением смотрит на свои влажные и грязные ладони. Она чувствует, что Нуар пытается поймать ее взгляд, но упрямо не поддается. — Но ведь ты знаешь меня и видишь особенной, а это не значит, что и другим людям я нравлюсь. — А зачем тебе другие люди? — Нуар прижимается к ее плечу головой и легонько трется. — У тебя ведь есть кот, а коты всегда правы. Не обращай внимание на тех, кто пытается перейти тебе дорогу, это злые люди, которым просто завистно видеть, какая ты красивая и умная, какая ловкая и смелая, какая находчивая, добрая и какой замечательный у тебя смех. Поверь, все это в одном человеке — повод для зависти. — Нуар, — смущённо фыркает Маринетт, когда он утыкается макушкой ей в щеку, и его ухо забавно дёргается, касаясь её виска. — Твой хвост опять обнимает мои ноги. — Даже мой хвост любит тебя, а это о чем-то да говорит, верно? — Нуар прижимается щекой к её щеке и снова начинает мурлыкать, зная, что Маринетт не может на него обижаться или злиться, когда он так делает, даже в шутку. — К тому же, разве те люди, которые тебя обидели, могут похвастаться тем, что их лучший друг — герой Парижа? — Ты такой самовлюбленный, — несерьёзно усмехается Маринетт, и он снова щекотно трётся о её лицо волосами. — И тебе бы не помешало, — мурчит Нуар, так усердно о нее потираясь, что она едва не отступает назад, но вовремя хватается за его плечи. — Что именно, любить тебя? — Любить себя! — Нуар легонько дует ей в ухо, и Маринетт возмущенно пытается отодвинуться, тихо рассмеявшись против воли. — Ну и немножко меня, так и быть, от этого я никогда не откажусь. — Как ты это делаешь? — спрашивает она вдруг, потянув его за локоть на небольшую скамейку у перил, и Нуар дёргает ухом. — Делаю что, Муринетт? — Я ведь была так расстроена, пока ты не пришёл, — неохотно говорит она, снова вытирая щеки ладонью и шмыгая носом, на этот раз намного тише. — Просто не понимаю, почему с тобой не получается грустить… И почему-то слова тех людей уже не такие обидные для меня. Хотя ты, ну, видел, — она с неловкой улыбкой показывает на свое лицо, — что меня это задело… Наверное, не должно было. — Я законодательно заявляю, что против каждой твоей слезинки, — говорит Нуар, продолжая улыбаться самой нежной и ласковой улыбкой, которую она только видела, и обнимает хвостом ее руку, опускаясь пряжкой в ладонь. — Но это нормально. Думаешь, я не плачу? Рыдаю еще как, когда вижу все эти комментарии в блоге по типу «Нуар уже не тот» или «у этого Кота несмешные шутки». Главное, не забывай, какая ты на самом деле классная, — Нуар изворачивается и прижимается подбородком к ее плечу, почти касаясь носом щеки Маринетт. — Хочешь, я найду твоих обидчиков и покусаю? — Нет, — она тихо смеётся, опуская руку в его волосы и рассеянно начиная чесать у него за накладным ухом — он моментально закрывает глаза и начинает снова мурлыкать. — Не думаю, что они этого стоят. — Ты быстро учишься, мурцесса, — ласково замечает Нуар, приоткрывая один глаз и лукаво ей улыбаясь. — Ты, правда, большая молодец. Я горжусь тобой! — Вот бы мне тебя туда, — говорит Маринетт со слабой улыбкой и гладит его по голове, убирая волосы назад со лба. У него такие мягкие пряди, что она готова раствориться в них всякий раз, когда касается. Нуар подставляет голову, чтобы она почесала ему за накладным ухом, и Маринетт с удовольствием выполняет его желание. — Ты бы просто ходил следом и говорил, как гордишься мной и какая я классная. Я ведь ушла, даже не потанцевав! А на это платье ушло столько времени… — О нет, принцесса, не может быть! — с притворным ужасом восклицает Нуар и так резко вскидывает голову, что Маринетт приходится со смешком поспешно отстраниться. Он вскакивает на ноги и низко кланяется ей, протягивая руку. — Нам нужно срочно это исправить. Приглашаю вас на танец, мурцесса Мяуринетт. — Посмотри на меня, Кот, — она со смешком хлопает себя ладонями по коленям. — Я плакала несколько часов, весь мой макияж стерся, я наверняка вся грязная и опухшая, а платье помятое. Я не уверена, что смогу посмотреть на себя в зеркало, когда войду обратно в комнату. — И не нужно смотреть, не нужно! — очень довольно произносит он, все-таки настойчиво перехватывая её ладонь с колена, и тянет её на себя. Маринетт покорно быстро поднимается на ноги, потому что он тянет её довольно быстро и сильно, и оказывается прижата к его груди. — Если ты самая красивая с потекшим макияжем и в смятом платье, то никто уже тебя не затмит. Для меня ты самая восхитительная во всем Париже. Нуар подхватывает её под талию, перехватывает второй рукой ладонь и переплетает их пальцы, а потом, приподняв над полом, чуть кружит и тут же опускает обратно, целуя в нос. — Коты никогда не лгут, мурцесса. — И не заблуждаются? — с улыбкой шепчет Маринетт. В этот миг она в самом деле чувствует себя самой лучшей и самой красивой девушкой на свете. Нуар качает головой, глядя ей в глаза с такой любовью и восхищением, что у нее щемит сердце. В этот миг она бы отдала даже свою душу, если бы он попросил. — Насчет тебя — никогда, — говорит Нуар и отступает вместе с ней назад, ведет ее в легком, непринужденном танце без музыки, но она словно и не нужна им, Маринетт как будто слышит ее внутри себя, и она звучит в унисон с той, что льется из глубины его души. Когда он замирает вместе с ней в объятиях, прижимаясь к её волосам щекой, Маринетт крепко обнимает его за талию, прижимаясь виском к его ключице, и жмурится. Она толком не осознает, что делает, потому что впервые позволяет себе думать именно сердцем, поэтому медленно выпрямляется и, обняв Нуара одной рукой за шею, приподнимается на носочки и целует его в губы. Это простой поцелуй, почти невинный, она даже не двигается, просто прижимаясь к его губам, но и этого хватает, чтобы все внутри неё перевернулось от восторга. Маринетт опускается обратно, смущённо улыбаясь. Она внезапно думает, что, в самом деле, любит его очень сильно. ***