Часть 1

Даже Боги должны научиться умирать. Пальцы Чжун Ли касаются цветка, безвольно лежащего в его ладони. Даже не поворачивая головы, чтобы посмотреть на него — одинокая глазурная лилия, которую он взял с собой, когда покинул город и отправился в долину. Теперь, когда он наконец-то отдыхает в том же месте, которое ему когда-то снилось, он чувствует слабую улыбку, скользящую по уголкам губ, когда прослеживает узоры в нежных очертаниях цветка. Даже Боги должны научиться умирать, повторяет он себе, поднимая другую руку и протягивая её перед собой. Гладкая, безупречная — смертная — кожа не даёт никаких признаков вреда, никаких намёков на засохшую кровь или слёзы на его ладони. Но он видел многих на пороге смерти, чтобы знать, что сам приближается к этому; он видел достаточно Богов, чтобы знать, что его падение близко. Ему остаётся только надеяться, что его смерть будет слаще их. Лёжа вот так, окружённый только одинокими ветрами и почвой, нетронутой прошедшими веками, Чжун Ли позволяет себе представить. Его рука падает на бок, глаза закрываются от нежного сияния солнца, упиваясь ароматом глазурной лилии в его ладони и пульсом земли под его прикосновением. Он думает о долине Гуйли, ушедшей эпохе, о давно прошедшем времени, когда он правил с Гуй Чжун рядом с ним. Он думает о том, каким был тогда — Богом, который мало понимал в забавных вещах, называемых чувствами, Богом, который наблюдал за своим народом взглядом столь же далёким, сколь и послушным. Он думает о ней сейчас, касаясь той же земли, по которой она ходила как Бог — Бог, который научился идти не впереди своего народа, а вместе с ним. И в эти мимолётные моменты, когда он размышляет о том, что значит быть человеком, он снова думает о ней. Она научила его многому, ещё когда он думал, что знает много вещей, ещё до того, как понял, что ничего не понимает — так много вещей, что он не может найти адекватный словарный запас, чтобы определить всё это. Он думает о её взгляде, тёплом, как тающее солнце, когда она смотрела на своих людей; улыбке, сидящей на её губах, и о том, как звучал её голос, когда она обещала сохранить их в безопасности. Он не знает, на какие эмоции способны Боги — или как их назвать, — но он полагает, что самое близкое слово, которое он может придумать, — это любовь. Бог, который умер за людей, которых так глубоко любил; но опять же, думает Чжун Ли, поднимая руку и прижимая глазурную лилию к сердцу, мало пользы от различия между теми, кто Бог, и теми, кто нет. Даже Боги должны когда-нибудь умереть, в конце концов. Чжун Ли не знает, как долго он лежал здесь, вспоминая прошедшие дни и экранируя, что было в его душе. Его забавляет мысль, что после стольких лет он всё ещё так много хранит — но, возможно, теперь это проходит как облегчение, прежде всего, чтобы наконец-то отпустить всё. Он приоткрывает глаза, ровно настолько, чтобы разглядеть размытый силуэт заходящего солнца над Ли Юэ. Оно окутывает небо в огненно-золотой цвет, купая горизонт в тлеющем свете, и Чжун Ли сжигает всё это в своей памяти в последний раз. К тому времени, когда солнце снова встаёт, он знает, что у Ли Юэ больше не будет своего Бога. Это не мысль, которая больше поражает его страхом или неуверенностью; он наблюдал за городом достаточно долго, чтобы знать, что люди Ли Юэ будут в порядке без него. Века Богов приходят и уходят — люди, которые ходят по этим землям, могут отпустить бремя божественности и наконец жить свободно. И, наконец, он тоже может отпустить всё это сейчас. Чжун Ли закрывает глаза в последний раз. Мир трансформируется и переопределяет себя под его неподвижным телом, и где-то между царством живых, он смутно регистрирует ощущение земли, движущейся и расцветающей к жизни под его прикосновением. Он обнаруживает, что лежит в поле глазурных лилий, глядя на золотой рассвет. Это Ли Юэ, как он понимает, тысячи лет назад, до того, как началась эпоха Архонтов. На мгновение он думает, что спит, но когда протягивает руки, чтобы коснуться глазурных лилий, шепчущих на ветру, он знает, что это не так. Мир после жизни выглядит так, как он видел в своих фантазиях о том, что могло бы быть. Знакомый запах омывает его, шелест в поле цветов, протянутая рука тянет его на ноги, улыбка, когда рассветное солнце садится, как звёздный свет, на холмистые равнины. Он знает — понимает — ещё до того, как поворачивает голову, ещё до того, как слова срываются с его губ, ещё до того, как он позволяет себе осознать ситуацию. Стоя там, уже не Боги и не что иное, как они сами, он чувствует, как его сердце взлетает в груди. Он улыбается. Он надеется, что это может передать всё, что он хочет сказать, потому что он не может найти слов, чтобы сказать всё это вслух. Он видит, что это отражается прямо на нём, испещрённое золотом в углях восходящего солнца и нежное, как глазурные лилии, оставляющие поцелуи у их ног. Добро пожаловать домой, говорится там. И там, среди глазурных лилий, он снова встречает её.