0. Палата, тишина, писк пульсометра.

-я люблю тебя… -тихо прошептала Она, сидя на коленях возле Его койки, гладя ладонью щеку.

В палате было тихо, как в могиле. Пустые белые стены словно пытались обнять Этих несчастных, запереть Их от внешнего мира, который не мог понять и принять Эту пару. Серый потолок, с едва заметно мигающей лампой в люстре, нависал, давил, забирал остатки кислорода. Тишину разрывал писк пульсометра, словно отсчитывая секунды до последнего мгновения. Он еще дышал, тяжело, медленно, с каждым выдохом кислородная маска покрывалась белой пеленой. Со стороны выглядело, словно Он просто спит, и все хорошо. Однако Она знала, что это Их последние моменты. Душа разрывалась на части, умоляла попытаться помочь, сделать хоть что-то, облегчить его муки, забрать хоть малую долю его страданий себе. Сейчас Она могла поклясться, что продала бы душу, лишь бы Он открыл глаза, вновь одарил Её тем мягким взглядом, что и три месяца назад, едва заметно улыбнулся и крепко сжал ладонь. Но все, что могла сделать Эта маленькая сущность с длинными, прекрасными черными волосами, которые Он так любил тормошить-держать за руку и стараться не разрыдаться. Слезы накатывали вновь и вновь, а Она тихо вытирала их об наволочку больничной койки, к которой Он едва не прирос. Ком в горле не позволял спокойно дышать, сказать хоть одно теплое слово Тому, чье время истекало. Последнюю неделю Она буквально жила тут, убегая с занятий, бросая семейные дела, друзей, лишь бы каждую секунду не сводить с Него свой взгляд. Слова доктора, что ставил диагноз и вкалывал последнюю дозу препарата, облегчавшего симптомы, были сухими, безжалостными, доносящимися до самых удаленных уголков сознания, не оставляя и толики надежды увидеть с Ним еще один рассвет: «до завтра Он не протянет. А если и останется жив, то будет без сознания. Мы отключим его от аппарата жизнеобеспечения в полночь.» В этот раз тишину разорвал лающий кашель, и худое тело несколько раз дернулось на койке. Она тут же подскочила, готовая в любую секунду побежать за помощью, однако Он вновь опустился на подушку, так и не открыв глаза. Казалось, что время тянется бесконечно, минуты превращаются в часы, а секунды множатся в десятки раз, однако это было то, что Ей нужно-чтобы 12 не наступало. Писку пульсометра вторил голодный желудок, так как Она сидела возле Него вот уже третий час, не в силах уйти. Глаза слипались от недостатка сна, нервы не позволяли им сомкнуться окончательно. Порезы на руках, оставленные неумелыми движениями в палате, горели, но было не так больно, как на душе, видя Его таким беспомощным. Её руки гладили остатки волос на голове, что не смогла унести треклятая болезнь, а ведь когда-то это была прекрасная светлая шевелюра с длинной челкой, что Он постоянно перебрасывал набок.

Она вспоминала, как же все дошло до этого. Ведь Их отношения однажды уже оборвались. Так почему Они снова вместе, в таком месте?

Внезапно, пульсометр словно сошел с ума, показатели подскочили до неведомых доселе значений, Он вновь закашлялся, и белая пелена на кислородной маске смешалась с кровью. Она вскрикнула, подскочила, сдергивая со стоявшего рядом медицинского стола салфетку, крича что есть сил: -медсестра! В палату тут же влетели два человека в белых халатах. Мужчина взялся за приготовление укола, а женщина взяла у Неё салфетку, пытаясь удержать Его в сидячем положении. Врач уколол в тощее предплечье, поддерживая свободной рукой за спину. Она стояла рядом, уже не в силах сдержать слезы. Слишком страшно…. Слишком больно… Все прекратилось. Пульс снова упал до значений, при которых, по словам медсестры, «едва живут», дыхание вернулось к обычному состоянию, покрывая маску белой пеленой. Люди в халатах переглянулись, кивнули, и вышли, не произнеся ни слова. Она подняла глаза на экран пульсометра-числа падали, медленно, неспешно, неотвратимо. До неё сразу дошло, что происходит. -я люблю тебя…-повторила Она, с трудом разомкнув тонкие, потрескавшиеся от постоянных укусов губы. В горле было сухо, глаза же не переставали слезиться. Ноги не держали, и Она рухнула на колени возле Него, разрыдавшись, давая волю всей боли внутри.

Её плач слышали все, кто был неподалеку. Это даже не было похоже на человеческий плачь. Словно дикий зверь, раненный в самое сердце, не осознающий, что с ним происходит, ревел, стонал, без слов звал на помощь, зная, что некому помочь.

Пульсометр пискнул в последний раз и замолчал, показывая на экране лишь ровную линию, без намека на искривление… Два любящих сердца, оставленные в палате с пустыми белыми стенами, давящим потолком и гробовой тишиной, прерываемой тихим писком приборов, перестали биться в такт…