Часть 1

Вы помните, сегодня день весны? Тот самый день безволья, безнамерья. Сегодня утром не проснетесь вы, А я с улыбкой упоенья Уйду, и крякнутся мосты, и нас сведущие посты. Вы не проснетесь по причине Глубоких изменений на душе, Где пустоты не отыскать отныне, Где в глубине крадутся под шафе И смысл, и совет уединенья, и совесть, И забытые мечты. Вы не проснетесь. Все идет, как надо. Я ухожу, а вы, Вы не проснетесь. Не та уж вы. Так думал романтики забытый ненужный миру человек. Он мчал в автомобиле, сверкали фары, дымился свет от фонарей, а трасса пустовала. Прохлада летней ночи ее одолевала, и только человек, по имени Варнатый, спешил к любовнице, намеривался красиво бросить, по-людски, но сердце жалостливо боролось с его циничным «мовите». Вот он подъехал к магазину, купил цветы, купил батон, пельменей пачку он закинул в корзину с грешной пустотой, не взял картонку презервативов, и, расплатившись, пошел в бой. Она открыла. И бигуди шли лучше ей, чем локоны распущенные в вульгарные кудрявые ленты, и смотрел он на нее без упоенья, без желанья, жалобно улыбнулся, думал, она все поймет, она не склонная к романтизму дама, очевидно, заскучает и пожелает избавиться от него, но стоило принять цветы, как она разразилась хохотом. Этот звук сводил его с ума. Он чаровал. — Возможно, ты зайдешь? — спросила она, строя кокетливо глупые глаза. Он покачал головой. А она рассмеялась вновь, и ее полный счастья и забавления смех запал ему в душу очередным балластом, который мешал ему ее бросить и выбросить который он сам уже не мог. Его беспомощность так злила его. Он не любил Людмилу. Он не любил ее фигуру, ее быт, ее отвратительный интерес к сплетням, но он не мог никак разлюбить ее смех. Мускул дрогнул на его грубом лице, уголок тонких губ приподнялся, и сам Варнатый с холодком на душе обнаружил, что его топит нежность. Она отступила, склонив голову к плечу, пальчиками погладила ручку двери, а он все стоял, не желая сдаваться так быстро! Людмила улыбалась, в кармане ее халатика был спрятан кокаин. Он знал, что она тянула его вниз, но мог ли он противостоять ее бешенному смеху, доводящему до безумия. Пожалуй, Варнатый убил бы ее, если бы мог вырвать из ее горла этот уникальный смех. Несколько раз он даже приносил с собой нож, пока не взял в привычку его носить. Она подарила ему белоснежную улыбку. Он вошел. Пахло сигаретами. Стоял дым в ее брахольной квартире с приглушенным светом. Он вдыхал глубоко. Ее руки обняли его, погладили ребра и грудь. Вновь рассмеялась, что он похудел. Он сказал, что не планировал ложиться с ней в постель, что хочет поговорить. А она, она продолжала его раздевать. Зачем, зачем она это делала, безбашенная женщина. Ее рука наткнулас на выкидушку и крепко сжала. Он прикрыл глаза. Она облегченно выдохнула и, кажется, задрожала. — Спаси меня… Прошу… Вар… Спаси… По спине прошлись мурашки. Он сцепил зубы. Уже не раз он покрывал ее, уже собирался отказать, но тут она прошептала: — На кухне сидит Генри… Генри долгие годы жил в психушки. Кто-то недавно поручился за него, и его освободили.