***

      Дверь в просторный кабинет оказалась распахнутой. Звуки шагов, отражаясь от светлого мраморного пола, разносились эхом. Габриэль скорее почувствовал, чем услышал, как полированное дерево встало в раму за его спиной.       — Проходи, я так тебя ждал, — пробормотал бесстрастно бог, сдувая слой пыли с пожелтевшего пергамента и откладывая его на край.       За высокими окнами по обе стороны от стола, на скошенных стенах, купались в розоватом солнечном сиянии раздувшиеся, молочные облака. Если посмотреть вверх, голова начинала кружиться: потолка там не было, только нездешний, опаляющий глаза, перламутровый свет. Ангел точно не знал, что вообще это значило, но взлетать в это сияние не рискнул бы. Габриэль уверенно приблизился и согнулся в слабом поклоне, прислонив сжатую в кулак руку к груди.       Бог не сводил с него глаз. Он всегда представал перед ангелом в образе бодрого седого старика, любящего накручивать на палец волосы из бороды и глядящего через тонкие, спадающие на лицо пакли. Радужки были водянисто-голубыми и Габриэля почему-то пугали. Он старательно делал вид, что смотрит на поверхность стола, только бы не позволить себе лишних мыслей. Ангел, конечно, знал, что бог его любил, как и других, но чувствовать рядом с собой кого-то настолько могущественного было необычно. Особенно для того, кто и сам умел изгибать ветер, не проваливаться в облака и подчинять себе то, что не имело ни объёма, ни намёка на контур.       Габриэль не был уверен, выглядел ли господь так на самом деле. Не понимал, почему всемогущий бог не принимает красивую форму. Только иногда всплывало на кромке создания предположение, что перед другими он был иным.       — К твоим услугам, — выдавил ангел, отмечая, что пауза затягивается, чувствуя на себе этот взгляд, но всё же не решаясь поднять головы.       Бог откинулся на спинку стула, вальяжно закурил с запахом отсыревшего табака.       Габриэлю нравилось великолепие небесного дворца, но он не выносил поджидающей здесь повсюду тишины. Высокие стены, важно уходящие в никуда, созданные, чтобы производить впечатление, а не исправно стоять; мраморные шафрановые прожилки, почти пульсирующие сгустившимся светом, как узловатые вены; длинные, петляющие коридоры без единой души. Вместилище господа, странно подобное кривому отражению смерти. И пыль сверкала, как крошки концентрированного волшебства, густо осыпавшиеся с проворных кистей.       Бог с наслаждением выдохнул дым.       — Именно поэтому я тебя и позвал, — наконец сказал он с тонким слоем не то сожаления, не то осуждения в голосе. — Больше нет.       Ангел вскинулся, впервые за долгое время глядя богу в лицо, пытаясь подметить каждый неважный штрих. В грудь ледяным копьём вонзился страх.       — Ты уволен. — Бог выбросил истлевший окурок прямо в облака, а Габриэлю будто внутри что-то прижгло. — Это не обсуждается.       Вот так просто. Так, словно «Облака сегодня красивые, не находишь?» — «Действительно! Надо же! Тот самый, верный оттенок сто тридцать семь». Ангел неверяще отшатнулся, затрепетав белоснежными крыльями. Как можно уволить его из себя, лишить самой его сути, в голове так сразу не укладывалось.       Габриэль, совладав с собой, поджал губы, вспыхнул свинцом в глазах.       — Ты что же, меня просто выгонишь? — процедил обиженно, почти отчаянно. — Разве я не служил, чтоб меня наказывать?       Бог поднял глаза, оторвавшись от чтения дрянного романа — когда только взял? — и со вздохом сказал:       — Дитя, да ну что ты! Видишь ли, для такого, как ты, нужна новая должность, подходящая тебе как нельзя лучше. — Он влажно лизнул указательный палец, зашелестел страницей. — Пойдёшь в подчинение к генералу Форасу и будешь делать всё, что потребуется.       Ангел медленно пятился, едва не уткнувшись крыльями в дверь, пока до конца не осознавая сказанное. Куда ему? Как господь мог?       — Так будет намного лучше! — улыбнулся бог, а потом посетовал: — Тебе всегда с трудом давалось осознание господней мудрости!.. Перья сдашь на подушки, нимб скоро потухнет. Иди восвояси, сын мой! Тебе пора.       Бог щёлкнул пальцами, и Габриэля подхватили под руки, тот и не мог сопротивляться. Дальше — будто бы карусель. Страшно почувствовал лёгкость в лопатках. Больно ударил кулаком по земле — той, другой, что ниже, отвратительно дальше небес, пропахшей, как скверной, людьми.       Вокруг разрослись плотный лес и сизое, словно щедро запятнанное, вечернее небо. Бывший ангел рычал, вцеплялся ногтями в землю, вставая с колен, побрёл к стоячему озеру. Склонился, шатаясь, над ним. В тёмной воде слабо отражался нимб. Щемяще-прощальное свечение. Габриэль потянулся, не коснулся изображения пальцем. Погас. Из смоли тянувшихся к скулам волос, словно ветви кривых старых древ, изогнулись наросты — демон коротко тронул рог кончиком пальца.       Изгнан, измазан, вывернут, заклеймён, прикован к измысленному предназначению. «Ты всё поймёшь», — повторял господь даже теперь, призрачным отзвуком в его ушах. «Так будет лучше». Только кому, Габриэль вот не знал. Его мучил другой вопрос.       Как теперь его сердце?       Как?       У него вились чёрные линии на висках и хлестал тонко хвост. Диким зверем, ужасным, себе он увиделся, вспыхнул. Сила, новая, неразбавленная, потекла, словно качалась по сосудам. Габриэль всё не мог отвести свой взгляд.       — Кончай любоваться собой, придурок! — грубо рявкнули сзади. — Для тебя есть работа!       Габриэль обернулся. В него хитро всмотрелся огненно-рыжий и с виду крепкий, видно, призванный самим богом Форас. Весь из себя величественный, с прямой осанкой, весь излучающий власть.       Бывший ангел не стал ему кланяться.       — Не хочу! — почти закричал. — И сам бог не заставит меня пресмыкаться!       Генерал оскалился вежливо, почти участливо. Окунул его в воду лицом, прислонив к себе. Он был слишком скор, а у Габриэля голова ещё слишком кружилась от трансформации. Нехватка воздуха рвала непростительно-сильно. Форас вытолкнул его из воды, схватив за волосы. И будто звонко, надрывно хрустнули позвонки.       — И не таких обучали. — Бросил на землю, сильно ступив на грудь сапогом. Габриэль потянул, резко схватив его за ногу. Чуть не схлопотал каблуком по челюсти, обрушив генерала рядом с собой. Тот потёр пострадавший локоть. — Паршивый змей!       Бывший ангел бросился на него, завязался бой в шуршащей, острой траве, под голодным, сумрачным небом, под тихие стоны. Почти как у гадов ползучих, сплетались и расставались хвосты. Всё кружилось, взметалось. Габриэль вновь оказался прижатым к земле оседлавшим его Форасом, жёстко вцепившимся прямо в хрупкую шею, до ужаса недовольным.       — Постираешь мой новый плащ, сосунок! — заявил генерал и, поразмыслив, добавил: — Пока будешь работать, подумай-ка вот о чём: так ли нужна тебе эта борьба, если назад тебя не возьмут в любом случае? Куда же ты денешься от судьбы?       Бывший ангел затих. То ли от того, что прислушивался, то ли от сжимающего горло чувства.       — У тебя нет выбора! — Форас сильнее сдавил ему шею. — Как у всех нас. Я не хочу, чтобы грёбаный старик вместе с тобой раскрошил мои кости одну за другой! Так что я отпущу тебя, и ты поднимешься, прекратив истерить! Ты понял, кретин?!       Габриэль прохрипел, что понял. Ему вдруг стало решительно безразлично. То ли оттого, что круги расходились перед глазами, то ли от мрачного осознания: там, где ещё вчера он был дома, теперь стал чужим. Отныне нигде его дом. Отныне он тварь. Он хуже, чем жалкий могильный червь. Он должен, сказал так господь, исполнять.       Он обречён.       Навсегда.       Солдатам господним не полагается право выбора, но чтобы и изгнанным он должен был подчиняться?       Несправедливо. Внезапно. Чем только не угодил?       Габриэль разозлился. Спалил к чертям тот зелёный лес, отравил ядом озеро. Почти не брезгливо постирал генералу плащ. Всё всегда давалось легко. Только свыкнуться-срастись никак он не мог с новым званием. Как больно, как жутко быть обречённым! Ломать самого себя, и не жалуясь, чтоб не доставить радость ему.       Габриэль осознал, что действительно не было выбора. Твёрдо взял в руки дьявольский меч и исполнил приказ. Наконец-то заплакал от стыдной, уродливой жалости — к самому себе, от неизбывного знания о потере. Так громко и горько, что всхлипы рвались из горла. Так быстро, так сладко утекала жизнь из невинного тела, и так остр был клинок, а ночь так черна, как угли его души. Что-то чувствовалось в тиши, касалось напряжённой спины. Принимал, окутывал бывшего ангела вечный мрак, пеленал, как трупы младенцев крутят в холодные простыни.       — Ты способней, чем кажешься, — удивлённо вскинул густые брови Форас, оторвавшись от поедания гусиных лапок в трактире.       Бывший ангел швырнул ему сердце рядом с потрёпанным блюдом. Генерал не скривился, только запил печёные овощи пивом. Остывший орган уже не бился. Габриэль присел и стащил у Фораса исходящий паром кусочек мяса, а тот лишь коротко, шутливо ударил его по руке, погрозив указательным пальцем. Почти по-домашнему. По-семейному.       В общем-то, делал демон, что полагается. Сказали убить — резал. Крови испить — вылакал. Выжал райское воспитание до последней меры. Душу впервые вынул из тела человеческого, такую лёгкую, презренную, слабую — раз не дорожит хозяин, то и не жалко, то поделом ему. Сгусток светился меж жёстких пальцев рук, что в грязи, и саже, и металлической пыли.       Крошево позолоты искрилось в груди и из губ ещё живого — последний миг — давнишнего светлого брата, отмеченного господней милостью, но не оплаканного ничьими слезами. И был зной. И был холод. Был целый год, что минул, как вздох, изо рта не вырвавшийся. Ясно солнце, туманны, тяжелы тени деяний.       Габриэль выбрался, вышагнул из расписания, вгляделся — непривычно — в лазурную, матовую высь. По ней дрейфовали остроконечные клинья птиц. Демон молчал, нахмурившись. Он так привык клясть выбор бога, лишения, безысходность. А тут вдруг встал и позволил себе опомниться.       Он осознал. Нащупал всё, как чужие воспоминания. Как корни, прорастала в сердце гарь, холодная, бессмысленная жестокость. Смерть так звала, просила его накормить свежей падалью. Души так бились в страшном предчувствии его хватки, пружиня о стенки рёбер. Да, он решился себе признаться. Дело-то нехитрое: ему ведь и впрямь нравилось, как нельзя лучше подходило быть нечистым. Ещё до того, как господь приказал.       Глянцево-спелые плоды гниют изнутри, как ни пекись о них. Райский сад, как ни силься, заражается злом. Свет всегда неизбежно откусывает по частям ненасытная тьма. Небеса так хрупки, так подвержены изменению, вкрадчивой гнили. Так и ангел некогда семя носил в самой своей сердцевине, кормил его незаметно соками тела, а оно и проросло мясистыми личинками, любимое нежно, крепче любовника, слилось, впиталось в мягкую плоть.       Демон застыл. Оступился тут Габриэль шокированно. Шевелились тельца за грудиной отчётливо и отчего-то впервые заметно. Кольнуло. Сжалось на грани безумия и удовольствия, схожего с адским мучением. Сам виноват он, выходит, был в своей участи. Не было вовсе никакой обречённости.       Габриэль опустился, будто подстреленный, порывом вцепился в волосы. Глубоко вдохнул. Рвано выпустил воздух. Зажмурился. Горестно вскрикнул. Будто повторно его мир разбился — миллионы осколков в глазницы и старые раны. «Не было, не было, не было», — пульсировал под кожей зацикленным ритмом обрывок истины.       Кто бы сказал, кто бы изволил: как же теперь? Как же всё-таки чёртово сердце?!       Габриэль повторял, пропевал свои мысли, как мантру.       Как же теперь?       Ответом служили лишь тишина земли и померещившийся нечаянно трепет рвущихся жил. А где-то в вышине, так далеко, что и птица не долетит, бог мрачно смеялся, почти проглатывая кадык.