Пепел на ветру

Похороны состоялись через два дня на временном военном кладбище, разбитом на холме неподалёку от поля боя. Было пасмурно и холодно. Мелкий, противный дождь моросил с самого утра, и небо, затянутое свинцовыми тучами, казалось, скорбело вместе с людьми. Ветер трепал флаги и вымпелы, приспущенные в знак траура, и приносил с равнины горький запах гари — там всё ещё догорали остовы вражеских рунных машин и погребальные костры, на которых сжигали павших. Запах был тяжёлым, удушливым, он пропитывал одежду, волосы, саму кожу, и казалось, что от него никогда не избавиться — как от воспоминаний об этом дне. Рин хоронили с воинскими почестями, как героя, павшего в бою. Её гроб, сколоченный из простых сосновых досок и накрытый имперским флагом — алым полотнищем с вышитым серебряной нитью гербом Варлакса, — медленно опускали в землю под мерный бой барабанов. Звук был глухим, утробным, он отдавался в груди каждого, кто стоял у могилы, и заставлял сердца биться в унисон этому погребальному ритму. Директор Хайнс лично зачитал прощальную речь. Он стоял у края могилы, высокий и прямой, несмотря на усталость и раны, полученные в битве, и его голос, усиленный магией, разносился над притихшим строем. — Мы прощаемся сегодня с Рин Амариллис — мастером иллюзий второго ранга, профессором Имперской академии магии, женой, другом и воином. — Он сделал паузу, и над кладбищем повисла тяжёлая, звенящая тишина. — Она погибла, спасая своего мужа. Она погибла, спасая всех нас. Её иллюзии прикрывали наши войска, сбивали с толку врага, дарили нам драгоценные минуты, которые решали исход боя. Без неё наши потери были бы втрое, впятеро больше. Без неё многие из стоящих здесь сейчас лежали бы в таких же могилах. Он обвёл взглядом собравшихся — солдат, офицеров, магов, студентов, которых война вырвала из аудиторий и бросила в самое пекло. Многие плакали, не стесняясь слёз. Другие стояли с каменными лицами, но в их глазах читалась та же скорбь. — Я знал Рин десять лет, — продолжал Хайнс, и его голос дрогнул — впервые за всё время, что Юдзу его знал. — Она пришла в академию совсем юной, но уже тогда было ясно — перед нами талант, который выпадает раз в столетие. Её иллюзии были не просто заклинаниями. Они были искусством. Поэзией из света и тени. Она могла заставить вас увидеть то, чего нет, и не увидеть того, что есть прямо перед вами. Она могла создать целый мир — прекрасный, живой, дышащий — и разрушить его одним щелчком пальцев. Но она никогда не использовала свой дар во вред. Никогда. Даже на войне, даже в самых страшных боях, она искала способы сохранить жизни, а не отнять их. Он снова замолчал, и Юдзу увидел, как его рука, сжимающая край кафедры, побелела от напряжения. — Рин была светом, — сказал Хайнс тихо, но так, что услышали все. — Тем светом, который разгоняет тьму. И пока мы помним о ней, этот свет не погаснет. Никогда. Солдаты, которых она развлекала своими маленькими чудесами на привалах — огоньками, танцующими в воздухе, призрачными бабочками, порхающими над головами, — стояли в почётном карауле. По их суровым, обветренным лицам текли слёзы, смешиваясь с каплями дождя. Один из них, совсем молодой парнишка лет семнадцати, сжимал в руках маленький амулет — грубую деревянную фигурку птицы, которую Рин сделала для него за день до битвы, просто так, чтобы подбодрить. Он не знал её лично, но она всё равно нашла для него минуту. Как находила для всех. Людвик стоял у края могилы, прямой как штык, и смотрел вниз, на гроб, который медленно опускали в землю. Он не плакал. Его лицо было бледным и пустым, как гипсовая маска, но Юдзу, стоявший рядом, чувствовал исходящее от него напряжение — такое сильное, что, казалось, воздух вокруг профессора дрожал и потрескивал от невидимых разрядов. Он знал, что Людвик не спит уже третью ночь. Что он не ест. Что он почти не разговаривает, а если и открывает рот, то только для того, чтобы отдать короткий приказ или ответить односложно на прямой вопрос. Горе не сломало его — оно переплавило, превратив мягкого, ироничного учёного в нечто более твёрдое и опасное. В оружие, которое пока не знало, куда ему направить свою смертоносную силу. Когда церемония закончилась и солдаты начали расходиться, оставляя на могиле скромные подношения — кто цветок, кто ленту, кто просто горсть земли, — Людвик повернулся к Юдзу и заговорил. Это были первые слова, которые он произнёс за два дня. — Ты знаешь, что сказала мне Рин в нашу последнюю ночь перед битвой? Юдзу покачал головой, не решаясь нарушить тишину голосом. — Она сказала: «Не дай тьме поглотить тебя, если меня не станет. Отомсти, если считаешь нужным, но не становись тем, кого я не смогла бы полюбить». — Людвик криво усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого плача. — Она знала. Знала, что так будет. Знала и всё равно пошла. Потому что... потому что любила меня больше жизни. Он замолчал, глядя на свежую могилу, с которой дождь смывал последние следы цветочной пыльцы. Капли барабанили по деревянной табличке с именем, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. — Знаешь, что самое страшное, Юдзу? — спросил он вдруг, и его голос стал ниже, глуше. — Самое страшное не то, что она умерла. Самое страшное — что я знаю: если бы можно было всё отмотать назад, она сделала бы то же самое. Снова. Потому что она была такой. Потому что она не умела иначе. И я ничего, ничего не смог бы изменить. — Вы не могли знать, — тихо сказал Юдзу. — Никто не мог. — Мог, — резко перебил его Людвик, и в его глазах полыхнул синий огонь — яркий, почти нестерпимый. — Я должен был быть рядом с ней. Я должен был прикрывать её, а не красоваться со своим чёртовым штормом. Я думал, что спасаю всех, а на деле погубил единственного человека, ради которого стоило жить. Я, понимаешь? Я. Он ударил себя кулаком в грудь, и этот жест был полон такой ярости и боли, что Юдзу вздрогнул. — Она спасла вас, — сказал он твёрдо, заставляя себя смотреть Людвику прямо в глаза. — Она сделала выбор. Её выбор, не ваш. Она увидела, что вы беспомощны, и бросилась вперёд, потому что любила вас. Если бы вы были на её месте, вы сделали бы то же самое. И вы это знаете. Людвик долго молчал, глядя на могилу. Дождь усиливался, и струи воды стекали по его лицу, смешиваясь с чем-то, что Юдзу не мог разглядеть — то ли слезами, то ли просто каплями с неба. — Она была лучшим, что случилось со мной в этой жизни, — сказал он наконец, и его голос дрогнул, ломаясь, как сухая ветка. — Я вырос в приюте, меня били, унижали, я видел, как мой отец убил мою мать, я прошёл через такое дерьмо, что другого бы сломало ещё в детстве. Но она... она показала мне, что в мире есть что-то, ради чего стоит жить. Ради чего стоит бороться. А теперь её нет. И я не знаю, что мне делать с этой пустотой. Она такая огромная, что, кажется, поглотит меня целиком. — Не поглотит, — сказал Юдзу, и его голос прозвучал увереннее, чем он сам себя чувствовал. — Я обещал ей, что не оставлю вас. И я своё слово держу. Мы пройдём через это вместе. Людвик медленно повернул голову и посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. В его пустых глазах на мгновение мелькнуло что-то — то ли искра узнавания, то ли тень благодарности, то ли просто отблеск молнии, сверкнувшей в небе. — Ты хороший человек, Юдзу, — сказал он тихо. — Не позволяй этому миру сломать тебя. Слышишь? Не позволяй ему сделать из тебя того, кем ты не хочешь быть. Юдзу вздрогнул. Эти слова были почти дословным повторением того, что сказала ему Рин в их последний разговор. И от этого совпадения по спине пробежал холодок. — Я... я постараюсь, — выдавил он. Людвик кивнул и снова отвернулся к могиле. Разговор был окончен. --- Знакомство с Мирой Прошло ещё две недели. Армия продолжала медленно продвигаться на восток, освобождая захваченные врагом территории, и каждое такое продвижение сопровождалось новыми боями, новыми ранеными, новыми смертями. Война превратилась в бесконечный, изматывающий конвейер боли, и единственное, что спасало Юдзу от полного отчаяния, — это работа. Работа, которая требовала всего его внимания, всех его сил, всего его мастерства. В один из таких дней в полевой госпиталь доставили группу разведчиков, попавших в засаду дварфийских наёмников. Их было пятеро, и все — в тяжёлом состоянии. Двоих Юдзу потерял почти сразу — их раны были несовместимы с жизнью, и даже магия колдовства не могла помочь, когда сердце уже остановилось. Ещё двоих он стабилизировал и передал младшим целителям для дальнейшего лечения. А пятую — молодую женщину-офицера с глубокой рваной раной в плече, нанесённой рунным оружием, — взял на себя лично. Осколки рунной стрелы застряли глубоко в тканях, и извлечь их обычными методами было невозможно — руны продолжали излучать магическую энергию, которая мешала заживлению и вызывала некроз окружающих тканей. Юдзу пришлось применить свою новую технику — он аккуратно, слой за слоем, растворил осколки с помощью модифицированного токсина, который разъедал мёртвую ткань, не задевая живую. Это была ювелирная работа, требовавшая абсолютной концентрации, и когда он наконец закончил, его лоб покрывала испарина, а руки дрожали от перенапряжения. — Вы закончили? — спросила женщина слабым, но удивительно спокойным голосом. Она не кричала во время операции, хотя боль, должно быть, была адской. Только стискивала зубы и смотрела в потолок, изредка переводя дыхание. — Почти, — ответил Юдзу, накладывая последние швы и затягивая рану исцеляющей маной. — Вы удивительно терпеливы для человека с такой травмой. Обычно пациенты в вашем состоянии кричат или теряют сознание. — Криком делу не поможешь, — усмехнулась она, и в этой усмешке было что-то такое заразительное, что Юдзу невольно улыбнулся в ответ. — К тому же, вы явно знаете своё дело. Я чувствовала, как осколки выходят — странное ощущение, но не болезненное. Вы хороший целитель. Лучше многих, кого я видела. — Спасибо, — сказал он, протирая руки полотенцем. — Меня зовут Юдзу. Я маг колдовства первого ранга и, по совместительству, алхимик. А вы... — Мира, — представилась она. — Лейтенант Мира Дейн, командир разведывательного взвода. Ну, того, что от него осталось. — Её голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Из пятерых моих людей выжили трое. Это хороший результат, учитывая, что нас поджидала целая рота дварфов. — Мне жаль ваших людей, — искренне сказал Юдзу. — Мне тоже, — она отвела глаза, и на мгновение он увидел в них ту же боль, которую видел в глазах Людвика. — Но война есть война. Мы знали, на что шли. Она попыталась приподняться на локте, но Юдзу мягко удержал её. — Вам нужно лежать ещё как минимум сутки. Рунное оружие оставляет после себя магический след, который замедляет заживление. Если вы будете двигаться слишком активно, рана может открыться снова. — Сутки? — она нахмурилась. — У меня нет суток. Мой взвод должен быть готов к следующей операции через три дня. — Если вы не отдохнёте сейчас, через три дня вы будете не готовы ни к чему, — возразил Юдзу твёрдо. — Я понимаю, что вы рвётесь в бой, но мёртвый офицер никому не нужен. А вы едва не стали мёртвым офицером. Мира посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом, а потом неожиданно рассмеялась — тихо, хрипловато, но искренне. — А вы умеете убеждать, целитель Юдзу. Ладно, сутки так сутки. Но через сутки я встану, и вы меня не удержите. — Договорились, — улыбнулся он. Так они познакомились. --- Следующие несколько дней Мира провела в госпитале, и Юдзу, волей судьбы или простого совпадения, оказался её лечащим врачом. Он приходил проверять её рану трижды в день, и каждый раз их разговор затягивался на часы. Мира оказалась дочерью небогатого торговца из южных провинций — маленького городка у подножия гор, где жизнь текла медленно и однообразно, а самым большим событием года была осенняя ярмарка. Она пошла в армию не из патриотизма, а из желания вырваться из серой рутины и доказать себе и другим, что она чего-то стоит. Что она не просто «дочка торговца», а личность, способная на что-то большее. — Мой отец хотел, чтобы я вышла замуж за сына его компаньона, — рассказывала она однажды вечером, сидя на краю койки и болтая ногами. — Представляешь? За толстого, лысеющего парня с руками, как сардельки, который только и умел, что считать деньги и хвастаться своим состоянием. Когда я сказала, что лучше пойду в армию, отец чуть не лишился чувств. «Женщина в армии — это позор для семьи!» — передразнила она его густой бас. — А я сказала: «Позор — это прожить жизнь, не сделав ничего, чем можно гордиться». И ушла. — И как, гордитесь? — спросил Юдзу. — Пока нет, — честно ответила она. — Но я ещё жива, так что всё впереди. Он усмехнулся. Ему нравилась её прямота. Нравилось, что она не строила из себя героиню, не притворялась той, кем не была. Она была настоящей — со своими страхами, сомнениями, надеждами. И она не боялась говорить о них вслух. — А ты? — спросила она, поворачиваясь к нему. — Как ты попал сюда? Ты ведь не похож на военного. — Я и не военный, — признался он. — Я врач. Ну, теперь ещё и маг колдовства. До войны я работал в алхимическом зале академии и учился. А потом началась мобилизация, и мой наставник сказал, что такие, как я, нужны на фронте. — Твой наставник — это тот самый профессор Людвик? — уточнила Мира. — Я слышала о нём. Говорят, он в одиночку переломил ход битвы на равнине Террос. Устроил какой-то шторм, который смёл половину вражеской армии. — Да, — сказал Юдзу, и его голос стал тише. — Только цена этого шторма оказалась слишком высокой. Мира посмотрела на него внимательно и не стала задавать лишних вопросов. Она уже знала о гибели Рин — об этом говорили все, и эта история передавалась из уст в уста, обрастая новыми подробностями. — Ты был там? — спросила она только. — Был. Я видел его после боя. Он держал её на руках и не говорил ни слова. Это... это было страшно. Мира взяла его за руку — неожиданно, без всякого стеснения. Её ладонь была тёплой и шершавой от мозолей, но прикосновение было удивительно нежным. — Я понимаю, — сказала она тихо. — На войне теряешь людей. Друзей, товарищей, любимых. И каждый раз кажется, что больше не выдержишь. Но мы держимся. Потому что больше некому. Юдзу посмотрел на их переплетённые пальцы и почувствовал, как что-то внутри него — то, что было сжато в тугой, ледяной комок после смерти Горо и Рин, — начинает медленно оттаивать. — Спасибо, — прошептал он. — За что? — За то, что ты здесь. Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое светлое, что Юдзу на мгновение показалось — он снова видит Рин. Ту же доброту, ту же искренность, ту же необъяснимую способность дарить тепло даже в самой кромешной тьме. — "Не дай тьме поглотить тебя", — вспомнил он слова Рин. — "Не становись тем, кого я не смогла бы полюбить". И, глядя на Миру, он вдруг понял: это и есть ответ. Не замыкаться в себе. Не становиться машиной для убийства. Не позволять гневу и боли управлять собой. А продолжать любить, продолжать верить, продолжать бороться — даже когда кажется, что всё потеряно. --- Параллели и тени прошлого Их дружба, зародившаяся в госпитальной палатке, быстро переросла в нечто большее. Они стали встречаться по вечерам, когда позволяла обстановка, и каждый такой вечер был для Юдзу глотком свежего воздуха посреди удушающей атмосферы войны. Мира оказалась удивительно лёгким человеком. Не легкомысленным — именно лёгким. Она не отрицала опасностей, не закрывала глаза на реальность, но умела находить что-то хорошее даже в самых мрачных ситуациях. Когда шёл дождь, она радовалась, что он прибивает пыль. Когда кончалась еда, она говорила, что это повод попробовать что-то новое. Когда кто-то из её солдат погибал, она плакала — честно, открыто, не стесняясь, — а потом вытирала слёзы и шла дальше. — Как ты это делаешь? — спросил её однажды Юдзу. — Как ты остаёшься такой... живой? После всего, что видела? Они сидели на краю небольшого озерца, которое разведчики нашли в паре километров от лагеря. Вода была холодной и чистой, и в ней отражались звёзды — тысячи звёзд, рассыпанных по небу, как алмазная крошка. — А какой смысл быть мёртвой до того, как умрёшь? — ответила она вопросом на вопрос. — Смерть и так придёт. Рано или поздно. Может, завтра, может, через год, может, когда мне будет сто лет и я буду дряхлой старухой, которая ворчит на внуков. Но пока она не пришла, я живу. По-настоящему. Каждую минуту. Юдзу задумался над её словами. Он вспомнил своё детство в приюте, смерть Рея, годы одиночества, бесконечную учёбу, которая была для него единственным способом вырваться. Он всегда жил будущим — «вот окончу академию», «вот получу работу», «вот накоплю денег». А настоящее было лишь мостом к этому будущему, не имеющим собственной ценности. — Я так не умею, — признался он. — Я всё время думаю о том, что будет дальше. О том, что нужно подготовиться, предусмотреть, защититься. Я не умею просто... быть. — Научишься, — Мира легонько толкнула его плечом. — Я тебя научу. И она учила. Учила его смеяться над глупыми шутками, даже когда они не были смешными. Учила его смотреть на закат и видеть не предвестник нового дня войны, а просто красоту. Учила его быть живым. Людвик, наблюдавший за ними со стороны, однажды сказал Юдзу: — Она напоминает мне Рин. Они сидели в профессорской палатке, разбирая бумаги после очередного дня. Людвик постепенно возвращался к жизни — он снова начал преподавать, консультировать штабных магов, даже шутить иногда, хотя его шутки теперь были мрачнее и резче, чем раньше. — Чем? — спросил Юдзу, хотя уже знал ответ. — Всем, — Людвик отложил перо и посмотрел на огонь масляной лампы. — Тем, как она улыбается. Тем, как она говорит с людьми. Тем, как она заставляет тебя светиться изнутри. Я вижу, как ты меняешься, когда она рядом. Ты становишься... мягче, что ли. Спокойнее. Как будто часть той тяжести, которую ты таскаешь на плечах, исчезает. — Это плохо? — Нет, — Людвик покачал головой. — Это хорошо. Это значит, что ты ещё жив. Что ты ещё способен чувствовать. Я рад за тебя, Юдзу. Правда, рад. — Он помолчал, а потом добавил тише: — Береги её. Береги так, как я не смог уберечь свою. Потому что, если с ней что-то случится... Он не закончил фразу, но Юдзу понял. Понял слишком хорошо. --- Интерлюдия. Тот, кто ждёт во дворце Далеко от полей сражений, где кровь и гарь стали привычным воздухом, в восточном крыле императорского дворца царила тишина. Не та напряжённая, предгрозовая тишина, которая висела над полем боя перед атакой, а другая — глубокая, мирная, почти сонная. Здесь не слышны были разрывы снарядов и крики раненых, не пахло гарью и смертью. Здесь война казалась чем-то далёким и почти нереальным, происходящим где-то за горизонтом, куда не долетали даже отголоски. Хаясэ — юноша семнадцати лет, с чёрными, слегка растрёпанными волосами и яркими голубыми глазами — стоял посреди тренировочного зала, сжимая в руках деревянную катану. Его грудь тяжело вздымалась после долгой серии упражнений, по вискам стекали капли пота, но глаза горели тем же азартом, что и час назад, когда тренировка только началась. — Ещё раз! — скомандовал его наставник — старый, седой мастер фехтования по имени Гарет, который когда-то учил ещё молодого Масахидэ, нынешнего главнокомандующего и мастера печатей. Гарет был сух, жилист и твёрд, как старое дерево, и его голос, привыкший перекрикивать шум битвы, гулко разносился под сводами зала. Хаясэ атаковал. Его движения были быстры и точны — деревянный клинок в его руках свистел, рассекая воздух, и в этом свисте слышалась настоящая угроза. Он бил, уклонялся, снова бил, и его тело двигалось с грацией хищника — молодого, ещё не достигшего пика своей силы, но уже смертельно опасного. — Хорошо, — кивнул Гарет, когда Хаясэ закончил серию ударов и замер в финальной стойке. — Но ты всё ещё слишком горяч. В реальном бою противник не будет ждать, пока ты соберёшься с духом. Ты должен быть спокоен, как вода в пруду, и быстр, как молния. Понимаешь? — Понимаю, учитель, — ответил Хаясэ, улыбаясь своей обычной, беззаботной улыбкой. — Но я стараюсь изо всех сил! Если бы ты видел, каким я был год назад... — Я видел, — перебил его старик, и в его суровом голосе промелькнула нотка теплоты. — Ты был неуклюжим щенком, который не мог удержать катану двумя руками. А теперь ты — молодой волк, который рвётся в бой. Но волк, который не умеет ждать, долго не живёт. Запомни это. Хаясэ кивнул, хотя его глаза всё ещё горели нетерпением. Ему хотелось в бой. Хотелось доказать — себе, отцу, всем, — что он чего-то стоит. Что он не просто «приёмный сын императора», а воин, способный защищать свою страну. — Ладно, на сегодня хватит, — проворчал Гарет, заметив этот огонь в глазах ученика. — Иди отдыхай, завтра продолжим. И не вздумай тренироваться без меня, как в прошлый раз. Я узнаю — уши надеру, не посмотрю, что ты принц. Хаясэ рассмеялся и, поклонившись наставнику, вышел из зала. Его тело приятно гудело от усталости, и он предвкушал горячую ванну и ужин. Но по пути в свои покои он заметил фигуру, стоявшую у окна в конце коридора. Император Рэйс смотрел на город. Его высокая, статная фигура была неподвижна, а лицо, освещённое закатными лучами, выглядело осунувшимся и бледным. Он был без парадных одежд — простой камзол, тёмные брюки, никаких украшений, кроме тяжёлого перстня с императорской печатью на пальце. В этом скромном облике он казался не всесильным правителем, а просто уставшим человеком, на плечи которого легла непосильная ноша. — Отец! — окликнул его Хаясэ, подбегая. — Ты вернулся с совета? Как всё прошло? Рэйс медленно повернулся, и его губы тронула слабая, едва заметная улыбка. Он всегда улыбался, глядя на сына, — это было единственное, что ещё приносило ему радость в этой жизни, полной лжи, страха и тайной борьбы. — Прошло, — ответил он уклончиво. — Война есть война, ничего нового. Как твои тренировки? — Отлично! Учитель говорит, что я делаю успехи. Скоро я стану лучшим фехтовальщиком во всей империи, вот увидишь! — Хаясэ говорил быстро, захлёбываясь словами, и его глаза сияли тем искренним, незамутнённым энтузиазмом, который бывает только у тех, кто ещё не видел настоящей крови. Император посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Перед его мысленным взором пронеслись картины прошлого — те картины, которые он годами прятал в самой глубине памяти и доставал лишь по ночам, когда никто не видел. Вот его старый друг — темноволосый юноша с пронзительными голубыми глазами, лучший из людей, которых он когда-либо знал. Его звали Акира, и он был отцом Хаясэ. Настоящим отцом. Они вместе росли, вместе учились, вместе мечтали о будущем. А потом... Вот старый архимаг — дед Хаясэ и Юдзу, величайший маг в истории континента, человек, который годами втирался в доверие к Варлаксу, чтобы в решающий момент предать его и лишить обеих книг. Он знал, на что идёт. Знал, что погибнет. И всё равно сделал это. Вот та страшная ночь, когда план провалился — не полностью, но достаточно, чтобы всё пошло не так. Варлакс обнаружил предательство слишком рано. Акира погиб, спасая книгу Тьмы, которую успел спрятать, оставив в обложке частицу своей души. Архимаг, схватив одного из младенцев — того, чьё имя теперь носил Хаясэ, — и книгу Света, попытался скрыться. А дальше — темнота. Неизвестность. Рэйс знал, что архимаг сумел оторваться от погони, но не знал, что было потом. До него дошли лишь обрывки слухов: битва на берегу океана, эльфийский корабль, вспышка невероятной силы... И всё. Ни тела, ни книги, ни ребёнка. Только пустота и надежда, которая с годами становилась всё более призрачной. — "Он, наверное, погиб, — думал император, глядя на приёмного сына, и сердце его сжималось от боли. — Старый друг, прости меня. Я не смог спасти твоего второго сына. Я даже не знаю, выжил ли он. Может быть, он сейчас где-то там, на фронте, сражается и умирает, не зная ни своего происхождения, ни своего предназначения. А может быть, его кости давно уже гниют в безымянной могиле, и я никогда, никогда не узнаю правды". — Отец? — голос Хаясэ вырвал его из размышлений. — Ты в порядке? Ты как-то странно на меня смотришь. — Прости, — Рэйс моргнул, прогоняя видения прошлого. — Задумался о делах. Ты говоришь, что станешь лучшим фехтовальщиком? — Обязательно! — гордо заявил Хаясэ. — Вот увидишь, когда меня наконец пустят на фронт, я покажу всем, на что способен. Я разобью врагов в пух и прах, и ты будешь мной гордиться! — Я уже тобой горжусь, — тихо сказал император. — Ты — сын своего отца. Обоих своих отцов. И я знаю: что бы ни случилось, ты не опозоришь их память. Хаясэ замер, услышав эти слова. Он редко спрашивал о своём происхождении — знал только, что его, совсем младенца, спас ученик деда, будущий главнокомандующий Масахидэ, и передал тогда ещё принцу Рэйсу. Знал, что его настоящие родители погибли, но не знал — как и почему. Знал, что император любит его как родного, но всегда чувствовал, что в этой любви есть что-то ещё — какая-то затаённая печаль, которую он не мог понять. — Отец, можно вопрос? — спросил он, нерешительно переминаясь с ноги на ногу. — Конечно, — кивнул Рэйс, хотя его сердце сжалось в предчувствии. — Тот человек... мой дед... он правда был величайшим магом в истории? Император молчал долго, очень долго. Потом положил руку на плечо сына и сказал: — Он был не просто величайшим магом, Хаясэ. Он был героем. Он пожертвовал всем — своей жизнью, своей репутацией, своей магией, — чтобы дать нам шанс. Чтобы дать тебе шанс. И я верю, что однажды его жертва будет не напрасной. — Ты говоришь о книге? — тихо спросил Хаясэ. Он знал о книгах лишь то, что ему рассказывали: что их было две, что они обладают невероятной силой, что Варлакс ищет их и что одна из них сейчас у эльфов. Но детали оставались для него загадкой. — О книгах, — подтвердил Рэйс. — И о многом другом. Но пока тебе не нужно об этом знать. Сейчас твоя задача — тренироваться, учиться и быть готовым ко всему. Однажды, когда придёт время, ты узнаешь всю правду. А до тех пор... — он помолчал, — просто знай, что я люблю тебя. Что бы ни случилось. Хаясэ кивнул, хотя в его глазах мелькнуло разочарование — он хотел знать больше. Но он привык доверять отцу. Если отец говорит, что время ещё не пришло, значит, так оно и есть. — Я не подведу тебя, — сказал он серьёзно. — Обещаю. Император улыбнулся — на этот раз более искренне — и привлёк сына к себе, обнимая его так, как обнимал только в самые важные моменты. — Я знаю, что не подведёшь, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Ты — надежда этой страны, Хаясэ. Ты и тот, другой... тот, кого мы потеряли, но кто, возможно, всё ещё жив. Вы оба — надежда. Хаясэ не совсем понял, что имеет в виду отец, но переспрашивать не стал. Он просто обнял его в ответ, чувствуя, как тяжёлое, наполненное невысказанной болью сердце императора бьётся рядом с его собственным. — "Другой, — подумал он. — Кто — другой? И почему отец говорит о нём так, словно он ещё жив?" Ответов не было, но где-то глубоко внутри, на уровне инстинктов, Хаясэ чувствовал: его жизнь — не просто череда случайностей. В ней есть смысл, которого он пока не понимает. И однажды этот смысл откроется. --- Снова на фронте А в это время на другом конце континента, в палатке полевого госпиталя, Юдзу сидел у койки Миры и держал её за руку. Она спала — впервые за долгое время спокойно, без кошмаров, которые мучили её после гибели товарищей. Её лицо, освещённое тусклым светом масляной лампы, было умиротворённым, и Юдзу, глядя на него, чувствовал, как его сердце наполняется теплом. Он думал о том, что сказал ему Людвик. О том, что Мира похожа на Рин. И о том, что он должен беречь её — так, как Людвик не смог уберечь свою жену. — "Я не повторю его ошибок, — думал он, сжимая её ладонь. — Я стану сильнее. Я освою магию яда в совершенстве. Я сделаю всё, чтобы защитить её". Он ещё не знал, что судьба уже вынесла свой приговор. Что через несколько недель Мира погибнет во время вражеской засады — глупо, нелепо, от случайной стрелы, пущенной из темноты. Что он даже не успеет попрощаться. И что эта потеря станет для него последней каплей, после которой его сердце окончательно покроется бронёй. Но это будет потом. А пока — он сидел рядом с ней, смотрел на неё и позволял себе быть счастливым. Потому что, как говорила Мира, «пока смерть не пришла, нужно жить». И он жил. Возможно, впервые за долгие, долгие годы — по-настоящему.