Часть 2

Он не застал большей части разговора, когда, увидев огромное количество диких (во всех смыслах) по форме и расцветке растений, прибежал домой. Увидел лишь Мирабель, отрешённо стоящую в центре внутреннего двора, абуэллу, стоявшую напротив, и тио, загораживающего Миру. Камило сразу насторожило выражение на лице последнего: непривычно жёсткое и уверенное, оно чем-то напоминало лицо самой Альмы, когда она была рассержена. На плечи вогрузилось дурное предчувствие. Послышался голос Мирабель. — Мы всегда будем для тебя плохими. Так ведь? Камило вздрогнул. Голос кузины звучал надломленно, тихо. В нём не ощущался гнев или хоть какое-то раздражение, но казалось, будто что-то внутри Мирабель медленно ломалось, вырываясь наружу. — Как бы сильно мы ни старались, так? В её голосе, в её взгляде было пустое отчаяние. Камило осознал, что подобное он мельком видео в тот день, когда абуэлла обвинила её в дурном влиянии на кузена. День, после которого они отдалились. Только теперь оно было намного, намного сильнее. И Бруно не мог прямо сейчас его разогнать. Постепенно Мирабель говорила всё громче, и вместе с тем всё сильнее чувствовалось, как мешал ей ком в горле. В конце-концов она сорвалась на крик, пытаясь достучаться до Альмы, пока Камило стоял и ошарашенно смотрел на это.

Когда их отношения стали такими напряжёнными?

Когда абуэлла начала смотреть на Мирабель стол враждебно?

Когда в глазах Мирабель поселилась эта горечь?

Когда? И как это произошло настолько незаметно?!

— Волшебство гибнет из-за тебя! Фраза, которую хотела и не смогла сказать абуэлла, поразила, как гром, её саму. Она ошарашенно стояла и смотрела на Мирабель, будто на незнакомого человека, стараясь понять услышанное из её уст. Инстинктивно посмотрела в сторону свечи. Камило взглянул туда же и невольно отшатнулся. Вовремя – прямо под его ногами появилась ещё одна трещина. Другая, куда больше и глубже, разделила Альму с её сыном и с Мирабель. А свет, даровавший им магию, ослабел, затрепетал и готов был в любой момент померкнуть. Дальше всё произошло, словно во сне. Дом, который начал рушиться; двери, которые стали гаснуть; множество животных, выбежавших из комнаты Антонио; Агустин и Джульетта, бегущие к дочери; сама она, пытающаяся добраться до свечи. Всех, кроме Мирабель и Бруно, Касита успела выставить прочь. Родители первой ринулись было обратно, но выход завалило. — Мирабель! — Мирабель! Брат! Отчаяние в их голосах заставило сердце сжаться ещё сильнее. Камило резко вскочил и подбежал к завалу, забарабанив по нему руками. — Касита! Выпусти их! Он кричал так громко, что горло заболело. Лицедей – ещё ли?.. – чувствовал, как теряет контроль над самим собой. Во всех смыслах. — Выпусти сейчас же! Так нельзя. Они не могут сейчас умереть. Они не должны сейчас умирать. Им всем ещё столько нужно обсудить, столько выяснить! Он дал себе слово, что поможет Мирабель! Он должен помочь ей! — Касита! — Камило, прочь! — Феликс едва успел оттащить сына прежде, чем стены дома, затрещав, рухнули. Вместе с ними куда-то вниз рухнуло сердце.

***

— Мирабель! Бруно! Два имени, выкрикиваемых в отчаянии Джульеттой, прорезали мёртвую тишину. — Мирабель! Бруно! Камило растерянно шёл среди обломков, не зная, что говорить, что делать. Хотелось броситбся за кузиной и тио, но Пепа крепко прижала к себе обоих сыновей, дрожжа всем телом и выискивая взглядом дочь. — Мой дар, — зачем-то произнёс он. — Он исчез!... Тут же вспомнил про младшего брата. — Да что мой – как же наш Антонио? Ему теперь как? Зачем он это говорит? Это ведь совсем не то, что нужно; не то, что может утешить сейчас. Скорее, даже наоборот, учитывая, что Антонио, и без того напуганный, тоже рядом. Но Камило говорил. Будто, как ребёнок (хотя почему "как"?..), надеялся, что кто-то из взрослых даст ему желаемый ответ. Скажет, что всё будет хорошо, что это ничего страшного, что всё наладится. Однако, Пеппа лишь крепче прижала детей к себе, не спуская при этом глаз с Долорес. Та, вместе с отцом, помогала абуэлле присесть и старалась успокоить. Неподалёку слышался голос тио Агустина, звавшего жену и дочь Когда первый шок прошёл, Камило поспешил обнять маму, стараясь успокоить её и успокоиться самому. В ушах звенело, сердце билось так сильно, будто хотело пробить ему грудь. Однако, вскоре оно пропустило удар. Крики Джульетты прервались и послышалось, как кто-то убирает обломки. "Нашли!.." Камило дёрнулся в ту сторону, откуда раздавался звук, но Пеппа не позволила, прижав его к себе ещё крепче. — Не иди! — её голос ломался, как при плаче; звучал строго, но в то же время будто умолял. — Сиди рядом! Она дрожжала, глаза предательски заблестели, лицо побледнело – лишь отчасти из-за пыли. Камило, скрепя сердцем, послушался. Нельзя маму оставлять сейчас. Он посмотрел – Луиза пошла помогать. Её волшебная сила исчезла, но тренировки, которым она уделяла столько времени, вряд ли прошли без следа. Бывший лицедей осторожно погладил маму по спине, успокаивая, словно говорил ей: Всё хорошо, видишь? Мы все здесь, все целы. И кузина Мирабель цела, и тио Бруно – не могла же Касита оставить своих жильцов без защиты! Всё хорошо. Всё будет хорошо. Эти слова успокоили даже его на какое-то время, но Камило был уверен: его сердце позже остановиось как минимум на минуту. Такого отчаяния и ужаса, какое звучало в надорванном крике Джульетты, он не слышал никогда и вряд ли услышит опять.

***

"Не могла же Касита оставить своих жильцов без защиты!"

Действительно, не могла. И не оставила: впоследний момент она постаралась загородить их мебелью и дверьми. Но её сил не хватило. Один из обломкоа, он... он просто неудачно упал. Бруно до последнего защищал племянницу, закрывая собой, и это помогло отчасти: Мирабель не так сильно пострадала. Но смерть тио наступила мгновенно. Свеча, которую девочка конвульсивно сжимала в руках, оказалась жалким кусочком потемневшего воска. Сказать, что все были глубоко потрясены – ничего не сказать. Первые дни Мирабель лежала в какой-то лихорадке, пока врач – семья возблагодарила Бога, что у них в Энканто был врач – делал всё возможное. Но даже когда жар отступил, к Мире никого не позвали. А сам никто прийти не решался: ни Изабелла, ни Долорес, ни Камило. Только Луиза порой заходила, немного облегчая положение родителей. Антонио же не пускали вовсе, а про Альму и говорить нечего. Последняя почти всё время проводила в одиночестве, и, признаться, Камило был ей за это искренне благодарен. По крайней мере, не придётся прятать ту боль и ярость, которую у него вызыал один вид абуэллы после всего, что произошло. И с Мирабель, и с Бруно. Бруно... Камило чуть не выронил чашку, когда перед глазами вновь всплыл образ тио. Сначала такой, какии он был всегда: живой, немного неловкий, с парой крыс на спине и со своими перевоплощениями в "Эрнандо, который ничего не боится" или "Хорса, который строит крепости". А потом – такой, каким Камило увидел его в последний раз. Парень опустил взгляд и уставился на собственное отражение в чае. Стиснул зубы. Как же так, тио? Как же так?.. — Камило?.. — он вздрогнул и обернулся. — Долорес? — недовольно фыркнул. — Ещё тише можно ходить? Та даже не улыбнулась. — Как ты? — тихо спросила она, присев рядом. Тот неопределённо махнул рукой. Сегодня были похороны. Пришло много народу, но из-за них лишь стало душно. Душно и гадко. Камило просто не верил, что после стольких лет отторжения и презрения эти люди вдруг раскаялись и теперь искренне сожалели о потере. Возможно, конечно, повлияло известие о том, что Бруно погиб, защищая племянницу, но, скорее всего, они просто пришли поддержать семью в благодарность за их помощь. Камило, видя это, лишь горько усмехнулся. Оставь они их в такой день одних – пользы и то было бы больше. Серьёзно, единственный, кто там был к месту – священник, который, по крайней мере, мог ободрить их. Ну и, возможно, сеньора Гузман, знавшая Бруно ещё ребёнком и бывшая давней подругой Альмы. Имя последней заставило стиснуть зубы ещё сильнее – так, что они заскрипели. Камило злился. Он знал, что сейчас это не к месту, но ничего поделать с собой не мог. Его раздражало всё: лицемерная "скорбь" горожан, почти наверняка жалеющих лишь об исчезнувших дарах; огромное количество чёрной одежды, кричащей отовсюду о потере – даже руана на самом Камило сейчас была чёрная; раздражали жалостливые взгляды, от которых невозможно было спрятаться. И прозвучавшее в голове имя абуэллы ничуть не помогало. Камило сидел, хмуро уставившись в пол, изо всех сил стараясь слушать речь священника, но получалось плохо. Слишком много мыслей в голове, слишком сильно он переживал за маму, за Антонио – последний, конечно, остался дома под присмотром Мариано, но, по правде, это лишь заставляло Камило беспокоиться за брата ещё больше. Подошло время для прощания. Все члены семьи по очереди подходили, чтобы в последний раз взглянуть на Бруно, чтобы в последний раз с ним попрощаться. — Камило, — Долорес легонько пихнула его локтём. — Вставай, пойдём. Тот взглянул на неё на секунду и тут же опустил взгляд обратно. — Камило? — Я не хочу. Он не видел её лица, но был уверен, что знает, какое на нём выражение. Камило действительно не хотел идти. Хватит с него безжизненного вида тио. Тио должен быть живым и добродушным, как обычно. Не застывшим в вечном сне с отрешённым бледным лицом. — Не хочу, — упрямо повторил парень, зачем-то вцепившись в край скамьи. — Но ты больше не сможешь– — Я сказал, что не хочу! — громче, чем нужно было, перебил он и тут же опустил голову. Встречаться взглядами с наверняка осуждающими соседями не хотелось ничуть. Долорес, хотевшая сказать что-то ещё, перестала настаивать. Она увела взгляд куда-то в сторону. Оба замолчали. Вдруг по плечу Камило опять забарабанили. — Ну что опя– Он проследил за взглядом сестры и тут же осёкся, широко раскрыв глаза.

Мирабель?

Хрупкая фигурка направилась ко гробу.

Ты пришла?

Кажется, остальные были шокированы ничуть не меньше. Учитывая некоторые... обстоятельства, большинство заочно решило, что она не придёт. Однако, она здесь. Сердце Камило сжалось. Агустин, стоя рядом, поддерживал дочь одной рукой, тогда как другая была перевязана. Они стояли спиной к нему, так что лиц Камило не видел. Зато он видел чёрную накидку, не только отдающую дань традициям, но и скрывающую повязки; видел, как она прихрамывала на одну ногу; видел, как она чуть наклонилась – наверное, сказать что-то или поправить прядь волос; видел, как худенькие плечи затряслись. Наконец, увидел, как она развернулась и прошла мимо него. Её лицо он не забудет никогда. Глаза опять обожгло. Камило незаметно вытер их, отвернувшись. Подобное он чувствовал разве что когда увидел лицо Альмы в тот момент. Дрожжащие губы и ресницы. Невидящий взгляд. Лицо, лишённое определённого выражения, но, тем не менее, очень ясно отражающее боль. Видеть Мирабель в таком состоянии было поистине невыносимо. Не только из-за тревоги за неё – вид её скорби напоминал о собственной. Камило хотел убежать. Уйти, спрятаться, чтобы, наконец, дать волю чувствам. Убежать, чтобы можно было дать волю слезам. Скрыться, чтобы не видеть этих пристальных взглядов, не позволяющих расслабиться ни на секунду. Но он не мог. Здесь семья. Здесь Мирабель – а ведь ей, возможно, тяжелее всех сейчас. Тем не менее, она держится. Казалось, её и не волнуют люди, столпившиеся вокруг. Она положила голову на плечо папы, которые, приобняв её, старался скрыть собственную боль. Камило едва сдержался, чтобы не выругаться. Это же похороны. Почему они не могут просто излить всё, что накопилось? Почему не могут спокойно проститься? И раз уж действительно нельзя – к чему этот фарс?! Когда семья вернулась к Гузманам, камень на душе уже превратился в скалу. Камило вздохнул и откинулся назад на стуле. — Как ты? — повторила свой вопрос Долорес. Тот неопределённо махнул рукой. Девушка смотрела на брата, задумавшись. — Ты ни разу не заплакал, — заметила она обеспокоенно. Парень раздражённо выдохнул. — Предлагаешь ручьём залиться? — да. Вообще-то, это то, что он и сам с превеликим удовольствием сделал бы. Долорес пожала плечами. — Когда плачешь, становится легче. — То-то у тебя глаза сухи– Камило резко замолчал. Глаза у его сестры успели покраснеть и сильнее, чем обычно, блестели. Теперь от неловкости покраснели и щёки Камило. — Долорес, ты сейчас плакала?.. Она, не глядя на него, кивнула. — Все похороны сдерживалась. Не могла больше. Она сглотнула. Только теперь Камило заметил общее её состояние. Уставшая, побледневшая, немного апатичная – так выглядят люди после сильного всплеска эмоций, когда все (или почти все) слёзы уже вышли, не оставив сил ни на что. И, как бы паршиво это ни было с его стороны, Камило ей завидовал: его слёзы, упорно удерживаемые на глазах, на них же и высохли. Теперь они не появлялись, как бы он не желал облегчить душу. — Хотела выпить что-нибудь. — Камило с подозрением посмотрел на Долорес, так что та с лёгким раздражением пояснила: — Чай, Камило. Просто обычный чай. — Хочешь, я сделаю? Та кивнула. Камило поднялся и проверил воду в чайнике. Не совсем остыла, но лучше вскипятить ещё. Открыл один из шкафчиков, чтобы найти подходящие травы. — Себе тоже сделаешь? Камило покачал головой. — Я не очень хочу. Просто решил воды выпить, — пояснил он прежде, чем Долорес спросила о его ночном визите на кухню. Та, кажется, кивнула. Оба замолчали, думая о своём. Камило снова вспомнил Мирабель, отчего едва не пролил кипяток. "Мира, — на сердце снова стало тяжело. Вернее, тяжелее, чем прежде. — Как ты там?.." Он не сомневался: его кузина будет винить себя в случившемся. Каково это – и представить сложно. Больше всего ему хотелось навестить её, узнать о её состоянии, но... Он отстранённо поставил чашку с чаем на стол. Долорес обеспокоенно посмотрела на брата. Сейчас Камило был явно не в лучшем состоянии. Даже прийди он к Мирабель – скорее всего, просто сидел бы рядом, натянув улыбку, и неискренне болтал бы на отвлечённые темы. Очень вряд ли подобная "поддержка" помогла бы хоть самую малость. Он зайдёт к ней, обязательно, но позже. Позже.

***

— Мирабель! Девочка обернулась на зов. — Милая, спустишься через полчаса? Мы будем ужинать. Она, улыбнувшись, кивнула и жестами спросила: "Мне передать остальным?" Джульетта, подрастерявшись, кивнула, после чего девочка поспешила исполнить поручение, а мать проводила дочь взволнованным взглядом. Мира по-прежнему ничего не говорит, хоть и выглядит лучше. Удивительно, но уже на следующий день после похорон, как солнце после ливня, девочка впервые пришла на ужин. Она молчала. Молчали остальные. В итоге Камило не выдержал и выдал нечто вроде "Кто первый заговорит – тому кладут больше ареп!" – и, естественно, сразу же бесцеремонно положил себе сразу несколько. Большинство помотрели на него с укором, но он быстро исчез, когда послышался смешок Мирабель. И что-то подсказывало безмерно благодарной Джульетте, что отчасти ради него это и было сказано. Хотя подзатыльник Камило всё равно получил. Вообще, ко всеобщему удивлению, Мирабель отошла самой первой. Спустя всего пару (!) дней она снова начала улыбаться; снова рвалась всем помогать, хоть и не столь агрессивно, как раньше; снова сидела с Антонио. Это заметил и Камило. И, хотя Мирабель ни разу не произнесла ни слова, ему порой начинало казаться, что в Энканто вернулось солнце. Но, как бы парень ни хотел просто радоваться тому, что его сестре стало лучше, радоваться хоть чему-то, в полной мере сделать этого не удавалось по двум причинам. Во-первых, он слишком хорошо помнил подслушанный тогда разговор. До того момента Камило тоже не видел, чтобы Мирабель проявляла обиду или скорбь, однако что в итоге оказалось? А то, что было то, и другое, да ещё в разы больше, чем он мог бы предположить. Так что, хоть Камило и рад был бы верить сейчас в её "солнечность", но... Во-вторых, некоторые горожане, видимо, считали своим важнейшим долгом посплетничать о "неблагодарной, бесчувственной Мирабель, убийшей дядю и в ус не дующей". Каждый раз, когда он слышал это, хотел как следует врезать злому языку, но ограничивался крайне красноречивым взглядом. Благо, это тоже работало. Парень вздохнул. Нужно с ней поговорить. Позже, но нужно.

***

Атмосфера за столом была гнетущей. Никто не решался сказать ни слова, не притрагивался к еде. Казалось, над семьёй нависла тёмная туча, всё никак не желающая разразиться ливнем и лишь отравляющая воздух. Чтож, по крайней мере, на сей раз люди вокруг оказались милосерднее: никто не пришёл высказывать свои "искренние" соболезнования и говорить о том, насколько замечательным человеком был тио Бруно. Даже сеньора Гузман решила побыть с Альмой (та так и не смогла прийти) – старая подруга, как-никак. Ну, спасибо и на этом. Джульетта поднялась со своего места. Будучи старшей из тройняшек, она должна была произнести речь. Разумеется, потратила много времени на то, чтобы её написать и отрепетировать. Камило то и дело, проходя ночью мимо кладовой, слышал, как тиа, спрятавшаяся там, чтобы никому не помешать, изо всех сил старалась избавиться от дрожи в голосе и идеально прочесть написанные ею же слова. Увы, это не помогло. Джульетте то и дело нужно было прокашливаться, чтобы хоть как-то избавиться от кома в горле. Голос постоянно дрожжал и сбивался. Если в начале она ещё пыталась говорить с выражением, то в середине уже прикладывала серьёзные усилия, чтобы просто продолжать читать. Все звучало неестественно, неискренне; слишком выверено и при этом слишком слабо. В итоге Джульетта замолчала совсем. Не потому, что текст закончился, совсем нет. Просто ей уже не хватало сил на то, чтобы продолжить. Стыдясь неудачной речи, она опустилась на место. — Не могу, — прошептала она, болезненно жмурясь. Агустин незаметно взял её за руку и ободояюще посмотрел на жену, в ответ получив полный благодарности, но всё же печальный взгляд. Кажется, стало только хуже. Камило ощутил острое желание поскорее покончить с этим ужином и уйти. Он обвёл взглядом семью. Антонио крепко сжал игрушку ягуара, сшитую Мирой. Мама сидела, отрешённо глядя в никуда, и Камило готов был поклястья: это для того, чтобы не впасть в истерику прямо сейчас. Изабелла и Луиза сидели, глядя вниз, последняя неловко перебирала пальцы время от времени. Иза иногда перекидывалась взглядами с ещё более тихой, чем прежде, Долорес. Камило прикусил губу, чтобы не выразиться. Молчание длилось уже слишком долго. Он готов был выдать любую, даже самую нелепую и неуместную шутку, лишь бы прекратить это. Но тут кто-то поднялся со своего места. Он поднял голову. "Мирабель?.." Все взгляды обратились к девушке, вопрошая. Мира крепко сжимала одной рукой другую. Агустин положил руку на плечо Джульетты. Оба с беспокойством смотрели на девочку. Как и все за столом, впрочем. Мирабель же несколько раз глубоко вздохнула. — ...Тио Бруно, — наверное, за столом не было человека, который не вздрогнул бы от звука её голоса. Даже сама Мира, казалось, отвыкла от него. — Тио Бруно... больше всего на свете любил эту семью. Она избегала смотреть на остальных. Зато на неё смотрели, не отрываясь. Какое-то время помолчала – кажется собиралась с мыслями. Или вспоминала, как нужно говорить. — Он, — она заговорила смелее. — Он готов был сделать всё, чтобы помочь и этой семье, и всем горожанам. Старался сделать всё, чтобы семья гордилась им. Хоть раз, — она сглотнула. Ей вновь потребовалось время, чтобы продолжить. — Никто из нас не понял этого раньше, и теперь этого не исправить. Но мы можем, — она подняла взгляд. — Можем сохранить в памяти моменты, когда он был рядом, когда поддерживал нас; сохранить в памяти его привычки и... его любовь ко всем нам... Кто-то всхлипнул. — Нам... нам всем очень грустно сейчас, н-но однажды мы с Бруно встретимся снова! А пока, будем стараться помнить только хорошее и... идти дальше, не смотря на потерю... Мирабель, не выдержав, опустила взгляд снова. — ...пожалуйста, давайте продолжим жить!

***

Сказать, что её речь произвела сильное впечатление – значит, не сказать ничего. Кто-то разрыдался; кто-то сразу кинулся обнимать Миру – стол даже чуть не перевернулся из-за этого; кто-то начал лепетать что-то о Бруно. Даже Камило, непрерывно смотревший на кузину, вдруг понял, что по щекам текут слёзы. Слёзы, желанные слёзы! Он вместе с мамой, тётей, дядей и кузенами заключил милую Миру в объятия. Наконец, не сдерживаясь, всхлипывал – Камило плакал, искренне и сильно, спустя столько времени тупой, злой скорби. Когда первый всплеск эмоций закончился, Агустин, поддерживая дочь, тоже решился сказать несколько слов. "Бруно был моим дорогим другом. Он всегда был рядом, чтобы поддержать меня... или предупредить, чтобы я был осторожнее с дровами. Говорил, что так сказало его пророчество. Хотя, смею предположить, — мужчина улыбнулся с теплотой, — это была уловка." — Джульетта, помнишь, — Пепа, хоть и с предательски блестящими глазами, слегка улыбалась, вспоминая детские проделки. — Мы всё просили Бруно предсказать ответы на тесты? Или кого спросят завтра – помнишь? — Он всё не соглашался, — Джульетта тихо засмеялась. — Только один раз – и... — ...к нам сразу же зашла мама! — Отругала страшно! Их голоса звучали спокойно. Сквозила настольгия, печальная и сладкая. Из глаз сестёр не исчезла боль. Вообще-то, ни у кого из глаз не исчезла боль. Но теперь Мирабель помогла поговорить о Бруно, она будто разрушила барьер, не позволявший никому даже просто рассказать о том, насколько болит сердце. А это всё же помогло, хоть и чуть-чуть. "Вот, что ты сделала, Мирабель!" — читалось в ободряющем взгляде Камило, который тот периодически посылал кузине. Она, кажется, не замечала его. Или не поняла. В какой-то момент парень вдруг заметил, что вновь уронил слезу, и усиленно заморгал, чтобы никто не заметил. Не вышло. — Братец, ты что, — Долорес всё ещё говорила довольно тихо, — снова плачешь? — Чт... нет! — Плачешь же, — девушка улыбнулась и слегка пихнула его локтём. — Уж кто бы говорил, — Камило недовольно отвернулся. Иными словами, всё ещё пытался скрыть свои слёзы. — У самой, вон, глаза на мокром месте! Увы, голос выдавал. Долорес приобняла брата, тот закатил глаза. — Я помню, как тио Бруно разрешал остаться у него, когда у меня были кошмары, — к собственному удивлению, Камило не чувствовал никакого стыда, признаваясь в этом. — Рассказывал о приключениях "бесстрашного Энрандо", пока я не засну. — Его теленовеллы были самым интересным, что я слышала, — Долорес протёрла глаза, но и она улыбалась. — Всё ещё не могу поверить в выбор Марии! Камило снова посмотрел на остальных. Настроение стало спокойнее, тише, но в то же время... живее, что ли. — Тио, — неожиданно Изабелла тоже очень просто и искренне заговорила. — часто водил меня к озеру, когда я была маленькой. Помню, как он заплетал мне волосы, но то и дело случайно дёргал их. — Ох, я помню, с каким колтуном ты однажды вернулась домой, — Джульетта чуть посмеивалась, — Мама была... Она осеклась. Упоминание Альмы резко сбавило всеобщий настрой. — О-он поддерживал меня, когда я переутруждалась — Луиза искренне не хотела, чтобы та семейная, хоть и печальная, атмосфера, вновь превратилась в гнетущую. Да никто не хотел. — Иногда звал к себе, чтобы я помогла ему с чем-то, а в итоге "помощь" заключалась в просмотре тех самых теленовелл. — Оригинально, однако, — прыснул Камило. Тихий вечер. Свет свечей – самых обычных, уже наполовину растаявших, мягкий и тёплый. И разговоры, такие тихие, такие печальные, но такие... родные. Близкие люди, так давно не собиравшиеся вместе, наконец, получили возможность просто излить душу. Как жаль, что для этого понадобился такой повод! И как больно от того, что дорогой Бруно этого уже не увидит! Так успел подумать каждый, сидящий сегодня за столом. И всё же... они были семьёй. Настоящей семьёй. Вот, что ты подарил им, тио Бруно. Вот, что ты смогла воссоздать, Мирабель. — Когда мы встретимся с ним снова, давайте скажем ему спасибо за всё!

***

Все разошлись поздно, когда заметили, что пара свечей уже потухли, а остальные вот-вот сделают то же; да и маленький Антонио клевал носом, хоть и старался это отрицать. Все разошлись, утирая слёзы, унося с собой щемящую грусть, которая почему-то ощущалась так тепло и по-родному. Камило со впервые за долгое время лёгким сердцем взглянул на Мирабель. Та, сославшись на усталость, поспешила к себе в комнату. Он хотел окликнуть её, но почему-то промолчал.

Спасибо тебе, Мира.

Комнаты были, конечно, не на уровне звёздных отелей. Жёлтой части семейства и вовсе досталась гостинная. Но тут сыграло скорее нежелание отягощать семью Гузман ещё больше, отбирая спальни. Впрочем, Мариано всё же настоял, чтобы в его комнате ночевала ветвь Агустина и Джульетты: всё-таки он прежде был женихом одной из их дочерей. Это был, по словам юноши, его долг. Камило не мог не прыснуть, видя лицо его сестры, когда она, наконец, осознала произошедшее и, видимо, влюбилась ещё больше. "Девушки!" В общем-то, расположились все на диване – благо, он был довольно больших размеров. Антонио уже давно спал там – его решили не тяготить поминками. Ложиться отдельно мальчик наотрез отказывался. Как и Пеппа, впрочем. Камило ожидал, что заснёт сразу же, как только его голова коснётся подушки. Но сон почему-то не шёл. В голове всё крутились слова Мирабель, которыми она почтила память дорогого тио. Почему-то особенно ярко отпечаталась последняя фраза:

"Пожалуйста, давайте продолжим жить!!"

То, как Мира это сказала – так сильно, почти отчаянно умоляюще, всё никак не выходило у Камило их головы. И если поначалу это не особенно напрягало, то спустя пару часов без сна он поднялся и сел, пытаясь понять, откуда вдруг взялась эта тревожность. Парень невольно кашлянул. Тут же посмотрел на спавших рядом родителей, на Долорес и Антонио. Повезло, никто не проснулся, только Долорес поворочалась немного. Камило, ступая настолько тихо, насколько мог, вышел из комнаты – благо, дар сестры в своё время научил его почти бесшумным перемещениям. В горле пересохло, так что он пошёл на кухню и налил себе воды. На душе было неспокойно, однако бывший лицедей списывал это на бессонницу. Зевнув и протерев глаза, он направился назад. Слова Миры всё ещё крутились в голове. Это уже начинало порядком раздражать. Камило разок стукнул себя по голове, надеясь избавиться от навязчивых мыслей, и взялся за ручку двери. Открыв ту, он вскоре быстро замотал головой и проморгался. Это оказалась не гостинная. Небольшая комната, кровать, столик, пустующие полки – кажется, кто-то спросонья забрёл в комнату Мирабель. "Упс. Прости, Мира. Будь добра, спи дальше, пожалуйста!" Камило с опаской посмотрел в сторону кровати. Кажется, пронесло: она и не шевельнулась. Спит так же крепко, как прежде. Он собирался уже уходить, но почему-то ему захотелось взглянуть на лицо кузины. Камило не мог объяснить, с чего вдруг. Может, он просто хотел убедиться, что с ней всё в порядке. Может, соскучился – они ведь так давно не общались как следует. А может, так уж, как говорили персонажи сериалов Бруно, "так повелела судьба". Так или иначе, слегка откинув одеяло, Камило почувствал, как земля ушла у него из-под ног. Кузины там не оказалось.