побег

Сильно ли удивился Тимур, заметив при ночном обходе пустующую кровать? Не особо. Сильно ли он огорчён? Очень. Конечно же он сразу напрягся, когда ему почти прямым текстом объявили не просто о начале смены, а об «истинной проверке на то, ладишь ли ты с детьми». Сначала он даже не понял, и как обычно встречал детей и свою со-вожатую у корпуса, но стоило только поймать её взгляд, полный паники и непонимания, а после заметить ребёнка, нет, подростка, уверенно идущего впереди строя… Смена сразу с силой ударила по голове осознанием уровня сложности. Потому что каждый вожатый, что прошёл через летнюю смену, знает— дети делятся на несколько основных типов: отправили по бесплатной путёвке; спихнули в лагерь за ненадобностью; кому просто интересно; кто приезжает с толстыми папками со всеми наградами и фото смен пяти минимум. Так вот, Адам не был ни одним из них, а значит нёс за этим фактом ещё и обязанность уделить больше внимания, чтобы понять, попытаться влить в коллектив, подарить хоть немного хороших воспоминаний от смены. Но Адам совсем другой, не такой простой человек, что зачастую приезжает в лагерь: на большинство шуток фыркает, каламбуры с именем игнорирует, на бойню между ребятами, чтобы собрать полный комплект постельного белья с Белоснежкой закатывает глаза. Потому и ребята вскоре прекратили идти на контакт— тяжело общаться с человеком, когда вас объединяет только отряд и ненависть к здешней еде. Только вот незадача: Тимур вожатый, и так же просто отстать от Адама не мог, как бы не хотел этого в глубине души. Потому что ещё глубже хотелось увидеть его улыбку, простую, без ехидства и колкости, просто лёгкую, мягкую улыбку, от которой становится спокойно самому. Но Тимур снова берёт фонарь, проверяет аккумулятор и, кинув остальным ребятам, что идёт на поиски потеряшки, выходит из душного корпуса, прихватив с крючка у двери вожатской комнаты ключи. Тёплый, июльский ветер лезет под синтетическую футболку с эмблемой лагеря и кротким «вожатый» на рукавах. Помнится, Тимур очень долго вымаливал написать вместо имени сзади «мурка» и, положив руку на сердце, уверял, что в случае проверки наденет прошлогоднюю «нормальную». Конечно же ему не разрешили, но кто об этом думал? Тем более детям понравилось, а значит всё хорошо. Правда, Адама она, кажется, раздражала одним только видом, но сейчас Тимур надеялся на темноту: переодеваться ради душевных разговоров совсем не хотелось, только спать. Под кедами шуршит мелкий щебень, неясно откуда взявшийся на дорожках, сделанных из сложенных бетонных плит, а после мягкая, ярко-зелёная трава щекочет икры пушистыми колосками. Почему Тимур пошёл сразу на брошенную площадку? Ну, дорожек нет, не огорожена, много кустов, лавочек и даже фонарь, что светил из всех сил— неплохо, чтобы отойти ненадолго для тишины. Ах, ну, ещё трава примята была, это тоже. Тишина. Гадкий скрип качелей, что мог бы навеять лёгкую тоску, добивая атмосферу брошености. Свет фонаря почти сливается со светом фонарика, но Тимур всё равно упорно светит им в неестественно сильно дрожащие кусты, что вот-вот снова начнут едва колыхаться. — Адам. Скрип начал утихать, подчёркивая ночную тишину. — Адам, — вздыхает вожатый, от усталости опираясь об облезшую горку, — если ты не выйдешь сам, то мне придётся объявить поиск. Минимум тебя будет ждать выговор, максимум— упаковка чемоданов на полторы недели раньше. Жестоко, но действенно— по неясной Тимуру причине Адам правда не хотел покидать лагерь, потому Тимур даже распечатал отдельно все правила и носил в одном из карманов шорт, чтобы периодически того в них тыкать, заставляя всё же отсиживать тихий час в корпусе и не сбегать при походе подальше от других. — По сути я на территории лагеря, может, я отошёл по нужде, вроде не запрещено, — наконец доносится чужой, чуть хрипловатый голос, и Тимур отлипает от опоры, попутно стряхивая с футболки сухую краску. — А вот курить, — протягивает руку вглубь куста и, отогнув ветки в сторону, светит фонариком прямо в лицо Адаму, что тут же принимает сидячее положение на лавочке, тихо кашляя, — на территории детского оздоровительного лагеря — да. На злое лицо только улыбается, раздвигает ветви уже двумя руками, запрыгивая после на спинку лавочки, и выключает фонарик, позволяя мягким сумеркам заполнить пространство, а вместе с ними и тишине. Говорить первым Тимур не хотел— не было нужным. Его изначальная задача — найти подростка, желательного живого, а если ещё и здорового, то вообще считай удача. Теперь бы ещё в корпус его обратно… — Сдашь? — Зачем? — удивляется Раевский, переведя взгляд с кед на немного няпряжённое лицо Адама. — А разве не ты меня всю смену отсюда выживаешь? — удивляется тот в ответ, и в словах чётко слышится упрёк, будто именно Тимур виноват в том, что Адам курит на территории. — А разве не ты делаешь целое нифига всю смену, отчего прилетает по шапке именно мне? В воздухе снова нависает тишина, а Тимур только сильнее сжимает руками шершавую спинку лавочки, чтобы с неё же не упасть. Щурится слегка, привыкая к темноте, старается разглядеть эмоции Адама, но после просто прикрывает глаза. Только бы не уснуть... — Зачем пришёл? —Зачем сбежал? — А ты подумай. — Я если начну, то не остановлюсь. — Тогда начинай уже сейчас. Раевский только тихо хохочет, поспешно закрыв после рот ладонью, отчего чуть не падает назад, но вовремя наклоняется вперёд, находя снова точку равновесия. Из груди вырывается тихий, усталый, но такой спокойный вздох, после которого обычно следует нечто похожее на «пошли домой, дурашка». Только вот Тимур встаёт на ноги, спрыгнув с лавочки, и выжидающе смотрит на подростка, протягивая руку: — Тогда пошли. — Куда? — смотрит с недоверием, неуверенностью, но сам Тимур отчего-то уверен: что бы не сказал, тот пойдёт. И эта уверенность даёт ещё немного сил, чтобы радушно улыбнуться, едва наклонив голову в бок: — Прогуляемся за территорию, — отвечает, неопределённо повёл плечом, так и не отвечая точно на вопрос: куда же. А поймав взгляд на своей ладони, уточняет— Руку лучше возьми и ровно за мной иди, тут болта везде. — Обязательно это? — Адам хмурится, но скорее от задуманности над принятием решения, чем от злости. У него руки мягкие, но ладони немного шершавые, даже суховатые, будто старательно работает, но и кремом пользоваться не забывает— это Тимур понимает, когда чувствует на своей руке чужое, дрожащее тепло, и он улыбается, делает следующий шаг и не сильно сжимает Адамовскую ладонь в своей, улыбается ещё шире и ярче, отворачивается и тянет, позывая пойти за собой. И тот идёт. И спокойствие летней ночи так гармонично сливается со спокойствием душевным, что и не различишь уже, где и что. — Если горишь желанием стирать кроссовки, то нет. А будешь смеяться, то я пойму. Но ты сам просил начать, — Тимур приступает к истории неторопливо, даже немного шутливо, чтобы как можно сильнее стереть сейчас грань между вожатым и другом, оставляя от них только доверие, покой, тепло и синюю надпись на белой спине футболки. Не удерживается, правда, и усмехается про себя: всё же невольно придётся пацана побесить, — потому слушай. Я тут второе лето как вожатый, а до того ребёнком сколько ездил, ну и год стажёрства. Вот как раз когда стажёром был, тогда у нас был вожатый один, практикант, как я по сути сейчас. Ошибку, конечно, сделало начальство, когда поставили его на четвёртый отряд— самые не дети, но и не подростки. Период романтизации лагеря, первых попыток побегов, слухов о романах между вожатыми и попыток принести алкоголь. Мягкий шорох трав скоро сменяется хрустом мелких веток, и Тимур делает паузу в рассказе, ненадолго отпускает ладонь Адама, подсвечивая одной рукой замок, а второй стараясь попасть ключом в скважину, при этом примерно вспоминая дорогу до нужного места. — Ну, а он первый год всего, только «за» был. А потом появляется она— кошмар любого вожатого. Красит волосы тоникой себе и соседкам, прячется в шкафу у мальчиков ночью, сбегает до ближайшей заправки, чтобы накупить запрещёнки и вернуться в семь часов под крики вожатых, — продолжает, открыв наконец калитку, заходит первым, придерживая дверь для Адама, и только после этого защёлкивает замок обратно и берёт уже знакомую ладонь в свою, возобновляя путь, — а она в первые три дня даже виду особо не подала, знаешь! Так и не скажешь, что на четвёртый сбежит, отказываясь разговаривать со всеми, а со своим вожатым особенно. Если что-то тырила из вожатской, то обязательно его, на вертушках докучала, нет, откровенно ебала ему мозг. Дошло до того, что чуть родителей не вызвали— он уставший лежал на сцене после раздачи полдника, а она как ляпнет «ух ты, мечта некрофила», — Тимур улыбается, внимательно осматривая землю под ногами, не забывая наблюдать и за Адамом, чтобы точно не вляпался ни во что, — но всё сгладилось как-то. И это всю смену продолжалось. Только в следующей смене, где того вожатого не было, мы прямо спросили, чего она так его не взлюбила. А ты знаешь, что она ответила? Пауза совсем небольшая, но Раевскому хватает, чтобы обернуться, не выпуская тёплой ладони, наблюдая за чужими эмоциями с интересом и ожиданием. — Что он просто заставлял её участвовать в фрик-шоу, с романтичным названием «вечёрка»? Тимур щурится и слегка поджимает губы, игнорируя очередной подкол, выпрямляется и смаргивает лёгкое осуждение, возвращая тёплый взгляд. Даже желание назвать «дурашкой» снова трепещет где-то в подсознании, но Тимур и это, уже более умело, игнорирует. — Что влюбилась. — Да ну тебя! Тимур смеётся, чуть сильнее сжимая чужую ладонь, рефлекторно уворачиваясь от возможного удара, и оказывается прав: его только что попытались пихнуть в плечо, но безуспешно. Даже приглядываться не нужно сквозь ночную темноту, чтобы понять всё негодование Адама, граничащее с шуткой, всё и так было ясно. — И это твои догадки? — голос наигранно разочарован, но при этом слышались и ноты заинтересованности, отчего Тимур не смог убрать улыбки, даже если брать в учёт малую вероятность того, что его видят. — Только отчасти. Были и нормальные случаи лагерной любви, но ты это перерасти должен был уже, — жмурится, улыбаясь ещё шире, тянет на себя слегка, чтобы продолжить путь, — не, могло оно и сыграть на том, что ты первый раз в лагере… Да шучу я, шучу! И тёмный лес тревожит звонкий смех вперемешку с ойканьем— Раевского всё же пихнули в спину, добив сверху взъерошенными волосами, а тот и не отставал, стараясь защекотать Адама вслепую, или хоть тыкнуть куда-то под рёбра. И, судя по небольшому вскрику и исчезнувшей с головы руке, второе сработало лучше. — Прости-прости-прости! — полушипел Тимур, стараясь отдышаться, — Ты там живой? — К твоему несчастью, — фыркнул Адам, жмурясь от наведённого на него Тимуром фонарика, чтобы тот точно мог убедиться, что всё в порядке. Правда, поспешно после убирает, направляя луч в иную сторону, чтобы не слепить подростка. — Я бы не хотел сесть за убийство, знаешь. —А за что тогда хотел бы? — Ни за что. — Даже за совращение несовершеннолетних? — Фу, Боже! — Так меня ещё не называли, конечно… И ещё больше глупых, не наделённых смыслом разговоров, которые изредка прерывались тихим «аккуратнее, болото» или же «не споткнись тут», обращённые Тимуром к Адаму, и тот не видел, но Чернецкий молча кивал, чуть внимательнее смотря под ноги, чтобы повторить движения вожатого. Если спросить Тимура, о чём они говорили, то тот попытается, задуматься, но, то ли от усталости в ту ночь, то ли правда не думал, скажет в итоге «о разном… «. Может, если бы он знал, что каждое его слово о себе стараются запомнить, то выбирал бы факты чуть более интересные и приятные, не так сильно похожие на компромат для выпиха из универа. Впереди стало немного светлее, и сначала Адам на то и не обратил внимания, видимо, если судить по недоумевающему взгляду, но Тимур только усмехается, отходя чуть в бок. — Пришли. На лице подростка шок и, едва заметный первый взглядом, восторгом, и Раевский улыбается вымотано, считая, что миссию свою выполнил. Ну, одну из: планов на этого пацана в этой смене у него было много.  — Это.? — Озеро, ага. Адам делает неуверенный шаг вперёд, выходя на лунный свет из лесной тени, и вот ещё чуть-чуть, и сможет наступить на мягкий, уже слегка прохладный песок. Никаких мостушек, ряски, водорослей на поверхности, даже лягушек неслышно. Только ивы с других сторон, да дикие груши, у которых плоды с три пальца в кулаке. Хотя, где-то тут и «райки» быть должны…  — Нравится? — А живность где вся? — слышится тихий ответ после небольшой паузы. — Да мошка прошла уже, а иное ночью редко летает. Если ты про лягушек, то не знаю, но рыба на месте. Тишину лета сбивали только сверчки, которые, на самом деле, стали уже неотъемлемой её частью, как и тяжёлое дыхание после прогулки по снегу. Чуть посмотрев на Адама ещё, Тимур нагнулся, шустро расшнуровывая кеды и снимая носки, оставляет их у границы травы и песка, плавно заходя по колено в воду, кивая подростку: — Тёплая. Пользуйся, пока можешь, на Волгу мы вас сводим ещё, но только для фото — там нельзя купаться будет. Штаны закатай просто. И отворачивается, сунув руки в карманы и прикрыв глаза, дыша ровно и тихо: ей-богу, ещё немного и заснёт, тем более от воды ветер прохладный такой… За спиной шорох, вызывающий улыбку и дарящий надежду на то, что всё же контакт установить с этим непоседой будет возможно. — А почему «Мурка»? Шум воды с правой стороны, и Тимур чуть поворачивает голову, но глаз не открывает, после улыбаясь, сгоняя с лица задумчивое выражение: — Ну, Тимур-Тимурка-Мурка. Школьное прозвище, мурчать не умею, с кошками не связано. — И всё? — А ты хотел внезапную предысторию с дискордом, ободком с ушками и перчатками-лапками? Адам фыркает, а Тимур усмехается, снова поворачиваясь прямо, но уже смотря на звёзды, открыв наконец глаза. И тишина. Без глупых разговоров, шума, суеты— только вода, лес, сверчки и немое понимание друг друга. Как там это сейчас называют подростки? Комфортный человек? Но насколько бы приятно это не было, в кармане Тимура светится экран телефона, и он, вздохнув, поворачивается обратно, хлопнув Адама по плечу: — Давай, идём. Не нужно быть экстрасенсом, чтобы знать содержание уведомления, особенно если ты сам его создал: напоминание о последней попытке заснуть в ближайшие полчаса и хоть мало-мальски поспать. Потому обратный путь проходит чуть быстрее, уже не так активно, да и сам Тимур уже почти спал на ходу, едва успевая предупреждать Адама о болотах и кочках. — Во сколько у вас подъём? И Тимур поклясться готов, что слышит волнение и отголоски вины. — Ложимся в два, встаём в шесть. — Прости. Точно вина. — Знаешь прелесть старших отрядов? — интригующее молчание, — можно спихнуть всё на одного вожатого и проспать сончас вместо вас, неугомонные создания. Сзади слышится смешок, и Тимур улыбается снова, чуть сильнее сжав чужую ладонь, когда они подходят к калитке. — Не волнуйся ты, просто не сбегай так. Ну, не так поздно, хорошо? Шуршание проволки, звук осыпающейся ржавчины со старого металла и скрежет ключа в амбарном замке. Тимур спокойно выдыхает, когда защёлкивает его, стоит им оказаться на территории лагеря. На улице уже светало. — Спасибо. Раевский замирает, но поворачивается, удивлённо смотря на Адама, а после улыбается мягко, даже нежно. — Иди спи. — А ты? — А у меня, — кивает на умывальники, откуда слышен неясный шорох, если попытаться прислушаться, — кажется новая работа, — хлопает Адама по плечу и заходит в здание, откуда сразу же слышен вопль то ли ребят, то ли девчонок под низкий ор разозленного Тимура. А Адам только улыбается и думает, что поехал бы сюда, наверное, снова.