Черта.

Сборник «Салфеточки». Рассказ «Черта»       Художник рисовал. В такие моменты творчества, особенно у художников, сразу можно понять уровень мастерства. Слабый художник встанет перед мольбертом и будет аккуратными линиями, которые ещё называют «шерстяными», выводить объект перед ним, наш же художник рисовал бойко и смело. Он то, танцуя, отходил, насколько ему позволяла его маленькая студия, то снимал планшет с подставки и нёс к натуре, то хватал свой маленький блокнотик и, совершая обход, обрисовывал фигуру перед ним с разных ракурсов.       — Готово! — сказал художник, торжествуя.       — Непохоже, — раздался из коридора женский голос; творец и не услышал, как хлопнула входная дверь.       — Вы даже ещё не видели его! — огорченно всплеснул руками творец. Он уже несколько месяцев не мог написать картину одной госпожи, которая обещала солидный гонорар за неё. В целях практики он рисовал стоящие в доме вазы, но их становилось всё меньше и меньше. Нередко, в полном бессилии, художник безжалостно бросал творения гончара.       В дверном проеме появилась стройная маленькая фигура.       — Непохоже, — повторила вынесенный ей приговор молодая девушка. Её каштановые волосы спадали ей на глаза; она пыталась их сбросить, мотая головой. Её овальное детское лицо выделялось круглыми щеками и слабо выраженными скулами. Нос был вогнутый, вздёрнутый вверх, как бы торжествуя над окружающими, говоря: «Да, вы выше, но это не дает вам права смеяться надо мной». Прямые брови, впалые коричневые глаза. Острые губы исказились в издевательской улыбке.       Художник скрестил руки и посмотрел на неё. Она всё ещё смотрела на него своим хитрым взглядом. Творец, огорченно вздохнув, опустил руки и упал на диван в коридоре.       — Мне нужен воздух, пошли погуляем?       — Ты видел свои руки? Тебя примут за шахтёра или кочегара. Сначала вымой их. — художник посмотрел на свои основные инструменты; они были в графите.       — Я надену перчатки, зачем зря воду тратить?       — Можешь потратить её не зря — вымой посуду, она киснет с утра.       Упрямый творец, тяжело кряхтя, встал с дивана, оправил простыню и направился большими шагами на кухню. Гора посуды гордо глядела сверху вниз. Художник взял губку, согнул ее пополам, налил в образовавшуюся ямочку моющего средства и приступил к покорению этой вершины.       Пока наш герой занят бытовыми вещами, я могу вам дать его краткий очерк: зовут его Павел Лудницкий, работает художником под псевдонимом Блудница, иного достатка не имеет, у соседей известен как трус, лентяй и грамотей. Два года после университета работал в котельной кочегаром, но после уволился — не сошёлся характером с работодателем. Квартиру выиграл в лотерее, купленной его подругой; оставим фамилию для её знакомых, а имя её Виктория. Сейчас она гостит у Павла, пока подыскивает квартиру себе.       — Готово! — с кухни, вытирая руки полотенцем, гордо вышел наш Лудницкий.       — Всё у тебя готово! неужели и посуду помыл так же, как нарисовал эту вазу? — сказала Виктория, высунувшись в коридор, и вновь скорчила издевательскую улыбку.       — Лучше, может, стоит сменить ремесло? уйти из этой глупости, как зовут её соседи? — Павел вновь впал в уныние и меланхолию, что мучили его с весны и до приезда Виктории, — наверняка сразу и деньги потекут ко мне в карман, смогу обеспечить себя бóльшим, чем «Докторской» колбасой и куском пшеничного хлеба.       Виктория ничего не ответила, а лишь громче зашуршала одеждой и застучала чемоданами. Вскоре в воздухе повис сладкий запах женских духов.       — Паша, вы готовы хотя бы к выходу? — вновь укор.       Лудницкий оглядел себя и, поняв, что он вовсе не готов, зашагал к своей спальне. В квартире повисла тишина, нарушаемая лишь стуком шкафов и стульев.       Павел первый вышел из комнаты и направился к прихожей. Ждать Викторию не было смысла, он и так дал ей фору, и, как в доказательство его словам, дверь в гостиную открылась, в проёме возникла та же улыбка. Виктория была в тёмных джинсах и оранжевой кофте. Накинув серую лёгкую осеннюю куртку и серую шапку поверх своего каре, она остановилась, ожидая Павла. Тот достал из-под груды шарфов свою чёрную кожаную кепку, отпустил ей уши. На плечи он накинул фетровое пальто, обвязал шею коричневым шарфом.       — Готов. — заявил он и растянулся в улыбке.       — Всегда готов! — съязвила заждавшаяся Виктория, — пошли, пионер.       Закрытая дверь за собой оставляла рутину и претивший быт. Они спустились по лестнице, открыли подъездную тяжелую дверь — вот и свобода. Шум города ненадолго оглушил нашу парочку. Глаза привыкли к яркому свету, и пара зашагала по тротуару. Проезжали машины, ветер гнул уродливые обрубленные деревья, из магазинов раздавалась тихая музыка. Под ногами плыл снег. Город гудел громче обычного, была весна. Уродливая, грязная, одинокая весна. Каждый пытался найти того, кому можно выговориться, дабы облегчить муку пустоты, на лавочках сидели пары, дразня одиночек.       Художник посмотрел на Викторию, его взгляд скользил по формам её лица, строгого, сдержанного, но такого детски наивного.       — Как продвигается дело по квартире? Есть варианты? вы ездили? — начал разговор Павел.       — Всё тихо, всё плохо, нет среди них ни единого варианта, который бы мог мне подойти.       Вновь шум города в ушах, в такие моменты ничего не лезет в голову. Казалось бы, ты столько дней находился в изоляции, в клетке, на привязи, о стольких вещах успел подумать, но теперь каждая из них кажется такой тщетной, такой незначительной, что сказать о ней было бы большой глупостью.       — Вы сегодня уходили с утра. Куда, если не секрет?       — Забирала некоторые вещи из общежития; оказалось, что за тумбочку упал мой бумажник. Позвонила новая жительница моей (уже не моей) комнаты. Бывают всё же на свете добрые люди.       Виктории позвонили. Павел остановился. Отойдя в сторону и отвернувшись, она договорила с кем-то, кто очень её обрадовал.       — По поводу квартиры. — угадал Лудницкий.       — Да, есть вариант, обещала сейчас подъехать, вы же не обидитесь, если я вас покину?       — Я мог бы вас проводить, вы могли бы закончить про бумажник.       — Не стоит, мне нечего больше рассказывать, пройдёмтесь хотя бы до остановки.       Весь оставшийся путь Павел не отводил глаз от Виктории. Вновь и вновь он проводил взглядом линию от корней волос и до подбородка. В такие моменты он забывал обо всём, в голове крутился такой пустяк, как «Я люблю эту девушку?». И вдруг его взгляд замер на ямочках в уголках губ, тех уголках, что для нас образуют улыбку. К нему вернулся его рисунок пожилой дамы, его заказ, он вспоминал, была ли там эта маленькая черточка. Простившись в полном молчании с его подругой, он направился домой. Открыл дверь, добежал до своей студии и, отряхнув работу от стружки карандаша и катышков резинки, взглянул на неё. Уголки губ не были нарисованы, улыбка выглядела плоской и неестественной. Лудницкий взял карандаш и провёл последнюю линию, после поднял работу, поставил её у дальней стены и отошёл. Она была похожа.       — Ха, а вот теперь она точно готова! — Павел засмеялся.