Глава 5

      Натан повёл плечами, кряхтя, как тысячелетний старик. Опереться о балкон и перенести вес на руки было, конечно, его ошибкой: мышцы всё ещё болели после вчерашнего испытания болью.       Хотя Натан не мог сказать, что ему было так уж больно.       Нет, сестра вовсе не сжалилась над ним и постаралась на славу. В конце концов, Натан не просто сжёг дерево в защищённом саду, а сделал это Огнём Волшебника, явлением во Дворце запрещённым строго настрого.       И тем не менее на наказание Натан шёл примерно в том же расположении духа, в каком спускался в город к своим женщинам. Даже цветок принёс сестре всё из того же сада аббатисы. То вытянувшееся лицо сестры он точно никогда не забудет!       Зачем он принёс тот цветок? Хороший вопрос. Может, по той же причине, по которой отмучился своё и, демонстративно и с улыбкой поблагодарив сестру, удалился. Вместо привычной злости после пыток Натана вдруг заполнило… безразличие. Как будто, пока он мог вытерпеть боль, боль настоящая перестала для него существовать. Может, так было потому, что это было первое наказание на памяти Натана, к которому он действительно был готов и которое получил за соответствовавший ему проступок.       А может, Натану было просто не до наказаний сестёр.       Натан смотрел на море. Бескрайняя синева, вдали сливавшаяся с голубизной ясного неба: оно манило, обещало свободу, достойную буйных морских ветров. Натан слышал, что это было возможно: обойти линию Башен Погибели морем, заплыть так далеко, что губительные чары не достанут. И сбежать. Жаль только, что ошейник дальше пристани не пускал: раз дойдя до пределов внешнего кокона Дворца, обеспечивавшего медленное старение его обитателям, воспитанники просто упирались в прозрачную стену.       А ему так надо было выбраться отсюда сейчас! Туда, где Натана ждали его люди. Оставленные, потерянные. У них могло быть всё. У него, Натана, могло быть всё.       Он мог бы возвысить свою страну. Мог бы стать выдающимся волшебником. Мог бы принести своим людям богатство и процветание. Натан мог бы сделать из своего правления бесконечный праздник.       Если бы не жадность его родного отца.       Как можно отдать собственного сына, только родившегося младенца? Наверняка Мейенард Рал выбросил его, даже не взглянув. А мать? Его несчастная мать, даже имя которой Натану было неизвестно? Знала ли она, какая участь ждала её сына? Натан надеялся, что в истории Д’Хары его отец остался ублюдком-неудачником. Хоть какая-никакая справедливость за покалеченные отцовской трусостью жизни. Испугаться младенца. Какой стыд!       А если Натан выпустится? Начнёт учиться так усердно, что закончит обучение быстрее из когда-либо учившихся во Дворце Пророков? Покажет им, что он вовсе не такая посредственность, каким его все считали?       Его ведь отпустят домой? Сёстры обещали. Они должны.       Они были должны ему.       Натан всегда знал, что страшился момента, когда ему придётся продемонстрировать сёстрам все свои способности. Того дня, когда он докажет, что достоин снять ошейник. Но он не знал, почему. Не хотел знать. Может, живя во Дворце всю свою жизнь, просто боялся рано или поздно его покинуть? Выйти в огромный мир, где больше не будет зорких глаз сестёр, следивших за каждым его шагом? А может, просто не верил, что они правда отпускали своих волшебников навсегда? В конце концов, с большинством своих воспитанников они всё также поддерживали связь. Правда ли то, что когда-нибудь Натан сможет не оглядываться на аббатису и наставления её приспешниц?       — Натан? — раздался голос у самых дверей.       Это была Энн. Она прошмыгнула на балкон, обнимая себя за плечи, не справляясь с холодом усилившегося ветра.       — Вот, — протянул Натан свой плащ.       — Ого. Как это ты расстался со своим любимым красным плащом? — в карикатурном удивлении округлила глаза Энн. Но вещь приняла.       Натан усмехнулся. И на сердце даже стало как-то теплее. Совсем немного.       Его плащ так странно смотрелся на плечах послушницы. Она как будто замоталась в одну из тех гигантских штор, что висели на окнах в обеденной зале. Если даже с ростом Натана плащ едва-едва не волочился по земле, то что уж говорить о миниатюрной Энн, даже не достававшей ему до плеча?       Она, глядя на море, сказала:       — Я слышала, что тебя вчера испытывали болью.       И всё же в даль Энн смотрела не так, как всего пару мгновений назад туда вглядывался Натан. Совсем по-другому. Даже без любопытства, скорее, как праздный наблюдатель, которому бескрайний синий простор ничего ценного не был способен преподнести.       — Беспокоишься? — расплылся в улыбке волшебник.       — Ни разу. Ты заслужил.       — Твоя поддержка — самая лучшая, дорогая Энн, — съязвил Натан голосом сладки-им… Как патока.       — А чего ты ожидал? Огонь Волшебника может поджечь внутренний кокон Дворца. Хотел, чтобы мы все тут под руинами полегли?       Натан фыркнул, скривившись:       — Этот Дворец отстраивали волшебники таких силы и знаний, какие даже аббатисе Селме тяжело представить. Какой-то огонь уж вряд ли сильно повредит ваш драгоценный «кокон долголетия».       — Жидкий огонь — не просто какая-то искра, — немедленно возразила Энн, сведя к переносице брови. — Он прост, но его никакими усилиями не сбить: чем больше стараешься — тем сильней разгорается.       — Я остаюсь при своей точке зрения.       — Это не от переизбытка ума.       — Слушай..! — Натан резко развернулся, уже открыв рот для тирады, которая точно была у него в голове. Вот точно. Была. Но вдруг испарилась: Энн поёжилась, плотнее запахиваясь в плащ. Её хмурое лицо было опущено и губы сжаты в тонкую линию. Натан спросил, приблизившись: — Холодно?       — Не настолько, чтобы ты подходил так близко, Натан.       — Ну ты же знаешь: как только замёрзнешь, — прошептал волшебник, склонившись к уху послушницы, — я всегда к твоим услугам.       — Натан, — предостерегла его Энн. — Благодарю за заботу, но мне есть, у кого греться.       Он подошёл ещё ближе. В конце концов, что такого в невинных заигрываниях? Он ведь даже никогда по-настоящему не трогал Энн. Не так, как позволяли ему другие послушницы и сёстры.       — Так я, может, грею приятнее? — он подошёл сзади, запахивая плащ на ней плотнее. Чуть выше груди. — Не попробуешь…       — Натан Рал! — девушка выпуталась из его объятий, ощутимо кольнув Натана магией, чтобы тот расцепил руки. Раскрасневшаяся, она сердито сопела и сверкала своими обсидиановыми глазами. Впору испугаться, но Натан… Натан был верен себе, лишь подумав, что Энн была красивой. А в гневе особенно. Он расплылся в улыбке, поднимая руки вверх, но Энн лишь сердито мотнула головой: — Я сказала «нет»!       — Энн, это всего лишь…       — Это ты — всего лишь отбившийся от рук мальчишка! Может, и хорошо, что тебя отдали сёстрам, потому как с таким расхлябанным правителем твоя страна развалилась бы гораздо раньше!       Натан больше не улыбался. Приподняв бровь, он бросил:       — Так в этом уверена?       Энн замолчала, глядя в его потемневшее лицо. И море, штормом разбушевавшееся в синих глазах.       — Натан, я…       — Тогда исправь это.       — Что? — заморгала она.       — Научи меня, — ответил Натан, поведя челюстью, — раз считаешь, что знаешь, как правильно.       — Ты шутишь.       — Ой ли.       Энн молчала. И Натан решил помолчать. Посмотреть, как послушница зажевала губу. Как отвела глаза, наверняка что-то старательно обдумывая. Например, способен ли Натан сбросить её прямо с балкона. А не способен ли?       — Ты ведь далеко не так прост, да, Натан Рал? Я права?       Волшебник не сводил с колдуньи взгляда. И даже почти не мигал.       — Поживём — увидим, послушница Аннелина Алдуррен.

***

      — Папа!       Торан наклонился, чтобы прижать к себе крепче светловолосого мальчугана, врезавшегося в него и сжавшего на нём руки со всей своей детской силы.       — Ого! — поднял брови Магистр. — Кто у нас тут такой силач? У нас наверняка растёт самый настоящий Магистр, великий завоеватель!       — Да, папа! — закивал мальчик. — Я вырасту — и буду летать на драконе вместе со своим Исповедником!       Торан посмеялся, потрепав сына по голове и улыбнувшись леди Рал, его матери, стоявшей чуть поодаль около колонн.       Камден был светлым, энергичным ребёнком. Иногда, слушая истории сына, когда у Торана была возможность провести с ним побольше времени, волшебник поражался его богатой фантазии. Мальчик мог придумать целую сказку, просто потому что крылья бабочки показались ему очень яркими. И тогда Камден начинал воображать, чем отличились перед матерью-природой эти бабочки, что именно они имели яркие лимонного цвета крылышки, когда как остальные — тёмно-красные с узорами или вообще унылые серые. Торан был готов поклясться, что его сын — прирождённый творец, которому суждено представить на суд волшебников множество удивительных открытий.       Конечно, не в последнюю очередь Торану за умницу-сына следовало благодарить его мать. Адри, красавица с небесными очами и пшеничными кудрями, была тихой и вдумчивой молодой женщиной. Ни разу Торану не приходилось отвлекаться на распри среди наложниц, пока леди Рал руководила ими.       — Дедушка Ренниус! — позвал волшебника Зорандера Камден, цепляясь за его балахон. — Я и тебя покатаю на драконе!       — Обязательно, — улыбнулся тот. — И я буду очень рад твоему другу-Исповеднику.       Мальчик просиял, а затем, извиняясь в соответствии со всеми правилами этикета, с топотом убежал к подозвавшей его матери.       — Похоже, дружба Исповедников с волшебниками обещает закрепиться, — заметил Ренниус, скосившись на Торана.       — И это замечательно, — просиял Магистр. — Они очень помогли нам за эти четыре года! Благодаря им мы добились соглашения с Дворцом Пророков: теперь они могут забрать мальчиков только при условии, что в Новом мире не осталось волшебника, готового их обучить. Если не хотят умереть. Нас в Новом мире рождается всё меньше: не найдётся никого ни в Д’Харе, ни в Срединных Землях, кто позволит пропасть хотя бы одному дару. Дворец Пророков больше не сунется к нам.       — Да, — потёр аккуратную седую бородку Ренниус, — это так. Но я говорил с Матерью-Исповедницей, и она очень обеспокоена возросшей властью мужчин в ордене.       — Пф-ф, — закатил глаза Торан. — Ну какая власть, Ренниус? Они помогают нам, защищают нас, как и должен орден Исповедников. Разве ты можешь сказать хоть что-то плохое об Айзеке? Я объездил с ним половину Нового мира и первым готов поручиться, что он прекрасный человек во всех отношениях. Кстати, они с его парой ждут малыша. Да благословит их Создатель мальчиком!       Ренниус не стал уточнять, что орден, вообще-то, Исповедниц. Не Исповедников. Магия исповеди была создана для женщин: мягкий дар, требовавший спокойствия и контроля, в противовес буйной мужской магии. Никогда не задумывавший эту способность как передающуюся мальчикам, древний волшебник Меррит не учёл тот факт, что у мужчин-Исповедников даже не будет ограничения в необходимости восстановить силы. Даже нескольких часов было не нужно: Исповедники обладали неисчерпаемыми запасами энергии и, как следствие, полным отсутствием необходимости обдумывать, где её применять и когда. Досадная ошибка.       А если у Исповедника Айзека родится сын, будет на одного Исповедника больше. Сколько времени пройдёт, когда их станет достаточно, чтобы сместить власть женщин в ордене? Соблазниться могуществом? Вседозволенностью?       — Торан, — улыбаясь, пожурил воспитанника волшебник Зорандер. Как в былые времена, когда воспитанник, ещё подростком, долго не понимал что-то в учебнике. Иронично, что чаще всего такое случалось со сборниками пророчеств. — Ты ведь не забыл, что вся политическая система Срединных Земель держится на ордене Исповедниц? А за Исповедницами стоят волшебники. Падут они — и Замку Волшебника придётся вмешаться. Если мы не найдём способ правильно направить дар мужчин-Исповедников, как долго нам осталось до новой магической войны?       Улыбка на губах Торана Рала медленно теряла изгиб. Пока не превратилась в тонкую побелевшую линию сжатых губ, вторивших сверкнувшим синим глазам.       — Я надеюсь, что я ослышался, волшебник Зорандер, — тихо проговорил Магистр. И медленно. — И ты не предложил сейчас заарканить людей просто из-за их способностей.       Ренниус лишь выгнул бровь на выпад Торана. Ему ли бояться мальчика? Волшебник растил его с пелёнок и за время взросления воспитанника повидал целые истерики.       — Тебе не достаёт решимости, мальчик мой…       — Вы говорите не с «мальчиком», — пророкотал Торан. — Перед вами — Магистр Рал, волшебник Зорандер. И я не спрашивал у вас совета, как мне следует править моей страной. А если Бриара Балдвин так держится за власть, что готова превращать своих сородичей в рабов, то передайте: на каждого тюремщика найдётся свой волшебник и свой Исповедник. Достаточно ли вам такой решимости?       Ренниус Зорандер молчал. Только поджал губы, делая вид, что не заметил, как телохранитель Вард — давно пора этому вояке на покой! — положил руку на меч.       — Я приношу свои извинения, Магистр Рал, — поклонился волшебник. — Я неверно выразил свои опасения.       Воспитанник только повернулся к нему спиной, взметнув кроваво-красный плащ. А Ренниус подумал, глядя, как сверкнули в лучах заходящего солнца золотые пряди Торана Рала, что тот был поразительно похож на отца. И что Ренниусу следовало во внеочередной раз наведаться в Эйдиндрил.