Девушка с волосами цвета льна

Я уже привык к тому, что люди удивляются, когда я рассказываю им про уроки в нашей студии. Обычно они недоумевающе смотрят на меня минуты две или три (глаза у них при этом становятся выпуклыми, как у аквариумных рыбок) и, наконец, резонно замечают. «Но Лиам, – всегда говорят они в таких случаях, – балетная студия – это же для девочек!». Я уже знаю эту особенность и никогда с ними не спорю. «Да, – покорно соглашаюсь я, – в этом уникальность нашей школы. Нас одиннадцать. Одиннадцать мальчиков от шестнадцати до двадцати двух лет. И мадам Жозефина». Мадам Жозефина – это основательница школы. Её ангел и её вдохновительница. Она не репетирует с нами, только даёт уроки, но иногда, в знак отличия, прорабатывает со мной дуэт. Другим ребятам она никогда это не позволяет и, когда хочет похвалить, говорит, что доверяет только мне. Впрочем, я вообще очень способный мальчик. Так продолжалось довольно долгое время, потом у нас появилась воспитанница, из которой Жозефина мечтала сделать балерину, а совсем недавно наше общее желание наконец-то сбылось – у меня появилась партнёрша. Сейчас, когда мы танцуем вместе уже полгода, я смело могу сказать – несмотря на все свои недостатки, она – чудо. Многоточие диссонансной гармонии. Органза, подхваченная порывом ветра. Знакомство наше состоялось довольно неожиданно... но приятно. Ребята говорили, что она получает десять долларов в неделю, поэтому вместо полноценного обеда у неё вечный кофе с молоком. Мэрил проживал когда-то тоже в общежитии и считает, что это всё из-за кухни – она там одна на весь этаж и вечно занята. Хотя мне кажется, что если бы ей понадобилась кухня, такая девушка легко бы смогла доказать своё право ею воспользоваться. Ненавижу себя за эту эгоистичность, что из-за моего удобства она так портит здоровье и не питается нормально, но всё, что я скажу – правда. У меня никогда не было такой невесомой партнёрши. Тридцать восемь килограмм. По сравнению с нами Рин кажется маленьким, но её даже он поднимает одной рукой. Для тех, кто никогда не вставал к станку и ничего не знает о нашей жизни, это может показаться странным – ведь партнёрша должна быть понимающей, тонко чувствующей натурой, влюблённой в своё искусство, изящной, поэтической, вдохновляющей... это всё, конечно, нелишне, но они всегда забывают добавить – идеальная партнёрша должна быть лёгкой. После двадцать третьего повторения верхней поддержки это начинаешь понимать. Встретились мы случайно. Она первая подошла к дверям студии, первая заглянула внутрь. Мне показалось, что она смотрела на нас с интересом. А может быть – не на нас, а на одного меня. Мадам Жозефина так считает – даже если бы нас было не одиннадцать, а двести одиннадцать, всё равно смотрели бы только на меня. Но мне сдаётся, что она так говорит только когда мне нужно больше стараться, а когда довольна, то говорит просто – «уже немного лучше. Ещё раз, только на середине зала». Мадам Жозефина признаёт только классическую выучку, и лучше не знать, что она сделает, если приземлиться не в пятую позицию или сделать арабеск на согнутом колене. Я пошутил, конечно же. Когда мы хорошо работаем, она всегда гордится нами. Я бы ни за что не обратил внимания, что за нами кто-то наблюдает – честно говоря, вообще очень трудно быть внимательным, когда отсчитываешь четырнадцатый или пятнадцатый пируэт подряд – но на ней был красный берет, и я сфокусировал взгляд на этой точке, чтобы хоть на что-то ориентироваться. Рин сказал потом, что тоже заметил её – оказывается, она откусывала батон в такт моим вращениям. Да, это был первый и последний раз, когда я увидел свою партнёршу что-то жующей. На ней был чёрный рабочий комбинезон, чем-то похожий на наши костюмы для разогрева, с фартуком поверх него, куртка из искусственной кожи нараспашку и те жуткие шлёпанцы, которые обычно носит персонал и которые надо придерживать при каждом шаге. Но косички у неё были очень милые. Я потом признался ей, что, когда увидел их, у меня в голове сразу заиграл Дебюсси. Девушка с волосами цвета льна – так, как будто перед глазами у него стоял её образ, когда он сочинял музыку. Она посмеялась. Имя Дебюсси не говорило ей ни о чём. Малера тоже. А вот Бетховена она знала. Бетховен – это собака из комедии. *** – Сестрёнка, ты нашла меня? А скучала? – скучала? – ну скажи, что скучала, а то я от тебя не отстану! – выбор заглянуть туда или нет перед будущей музой Лиама даже не стоял – Прима просто повисла на ней, стиснув в объятиях с недетской силой. – Смотри, как я могу – хоп! – по мнению Жозефины, единственным недостатком чудо-ребёнка была привычка (на итальянский манер, как она сама говорила) не плавно подниматься, а вскакивать на пуанты, но подниматься было не так весело. – Ну Селенааа, ну ты не смотришь! Селена была обречена. Обречена с той секунды, когда из репетиционного зала с одной стороны и с лестницы на второй этаж – с другой, две пары глаз – голубые, как небо апрельским утром и открытые, как небо, всему миру, и серые, с прищуренными морщинками в уголках – заметили, как юная гордость балетной школы наворачивает вокруг неё круги в мелких па-де-бурре. Вернее, сама Селена назвала бы это топтанием на месте, а вот наметанный взгляд Жозефины прежде обратил внимание на идеально очерченные ножки Примы в белоснежном трико, а уже потом – на жующую обладательницу красного берета. К сожалению, Селена уже не помнила, как три года назад к ним в приют приезжала та женщина в сером платье – уже в таком возрасте, что смело могла бы годиться младшим воспитанникам в бабушки, поэтому не особенно ей интересовалась. Звали её мисс Солсбери. Любопытная Прима ещё тогда заметила, что такого особенного было в на первый взгляд скучноватом её облике. Походка. Пружинистая, упругая, чуть вычурная из-за привычки ставить носки врозь. Мадам Жозефине успело перевалить уже за пятьдесят (то есть по её девчоночьим меркам столько люди вообще не живут), но, глядя на стройные ноги с продолговатыми, почти невидимо обрисованными мускулами и тонкими лодыжками, никто не дал бы ей больше тридцати. Спрашивала она про девочек лет десяти, и на слишком высокую для своего возраста Селену даже не взглянула. Зато Приму не отпускала битый час, проверяла слух, гибкость, ещё какую-то ерунду вроде угла подъёма ноги, и даже ползала перед девчонкой на коленях, едва не с лупой изучая стопы. В конце концов Приму она забрала с собой, хвастливо заявив, что лет через семь или восемь они о ней ещё услышат. Селена, конечно, на удачу пожелала «сестрёнке» свалить, и побыстрее, но к Приме действительно была привязана, и мутузила всех, кто смел обижать белокурую фантазёрку. И вот сейчас эта фантазёрка тянула её за руку, показывая репетиционный зал с зеркалами до потолка, тыкала пальчиком в фотографии на стенах, объясняя, что это Алисия Фонтейн и Марго Алонсо – или наоборот, Селена всё равно не запомнила – и даже притащила её в мужскую раздевалку, аргументируя тем, что мальчишки такие смешные. Вопреки всем предсказаниям, первыми, на кого она обратила внимание, оказались закадычные друзья Мэрил и Лос – они съели у неё половину батона. Ещё кусочек отщипнула Прима со словами, что балеринам нельзя есть много мучного. О, если бы юная бариста за десять долларов в неделю не отмахнулась от её слов как от ребячьей болтовни! – Сестрёнка, значит, – демонстративно фыркнув в сторону новых знакомых, Селена уже спускалась по лестнице, бросив на прощание «ну, я пойду» в твёрдой уверенности никогда больше не переступать порог балетной студии, но судьба распорядилась иначе – на перила перед ней опустилась рука Жозефины. – Очень хорошо. Прима – я сейчас буду ругаться. Почему не показала сестре то, что нравится всем девочкам? Юная конспираторша хихикнула. – Селене понравится разминать пуанты, вот увидите! К молотку ей не привыкать – у нас в приюте один мальчик стрелял из трубочки жёваной бумагой, и как-то обстрелял её. Она ничего не сказала, а после занятия подошла к нему, разбила эту трубочку молотком и сказала, что его голова будет следующей. Разумеется, благообразная мадам имела в виду совершенно другое, но рассказ Примы, который, видимо, должен был прозвучать как комплимент старшей сестре, произвёл на Жозефину такое впечатление, что на долю секунды она даже лишилась дара речи, сумев прошептать лишь «Какая... какая гадость!..». Сама Селена сочла комплимент ещё более возмутительным и наградила будущую гордость американского балета шлепком. Совсем легким, но унизительным для человека, который репетирует Сен-Санса и в своём возрасте уже вертит двойные туры. И уж совсем обидно было, когда всегда строгая и требовательная мисс Солсбери ласково, но неумолимо взяла эту великовозрастную неумёху за почти неразличимую под фартуком талию, запела ей на ухо что-то неразборчивое, но невероятно соблазнительное, а потом и вовсе выделила ей лучший наряд из гардеробной – удлинённую пачку с юбкой из фатина – голубую – с цветочками из атласных лент – ту самую, на которую Прима облизывалась больше, чем на высокомерного красавчика Деймона – и вдобавок соорудила из косичек Селены пучок, собственноручно заколов шпильками. И хотя Жозефина обернулась на недовольное сопение девочки, но не убрала ладони, придерживающие плечи Селены. – Прима, скажи Лиаму, чтоб поднялся сюда. Быстро, – хотя у Рина часто был повод считать мадам Жозефину ведьмой, когда ей это было нужно, она умела очаровывать. – Ничего, подождут твои подносы и твой обеденный перерыв, девчонка. С подносами ты будешь бегать до тех пор, пока не научишься соображать, а тебе посылается шанс, который даётся раз в жизни. Ну вот, посмотри, какие у тебя выразительные глаза, если их накрасить. Селена не должна была соглашаться на эту авантюру. Она не собиралась здесь оставаться. Не собиралась, в конце концов, тратить первый выходной за три дня на занятие, которое обычно называла задиранием ног. Она просто проходила мимо со своим батоном и остановилась посмотреть на занимающихся юношей только потому, что в первый раз за три года вспомнила про эту егозу, которую по приютской привычке называла сестрёнкой, хотя толком они даже не дружили. Приме просто нравилось дурачиться, нахлобучивая на голову длинные кудри старшей подруги (обычно за этим следовало гордое «теперь я Рапунцель!»), а Селена... Селена просто не удостаивала её тумаками так часто, как других, что уже можно было считать проявлением дружбы. И вот из-за этих самых «просто» (как же Селена не любила это слово!) сейчас она сидит перед трюмо с огромным зеркалом с диадемой на голове, а её идеально уложенный пучок обошёлся колюче-любезной мисс Солсбери как минимум в половину вылитого содержимого флакона с лаком для волос. Вид у мисс Солсбери при этом такой, как будто она только что опустила козлиное копыто в котёл для зельеварения и немного приправила цикутой. – Ты bellissima, – развернув свою жертву от зеркала, Жозефина выдохнула последнее слово ей в затылок, направив Селену ударом костяшки указательного пальца прямиком в объятия вошедшему молодому человеку, которого она видела в репетиционном зале. Белый хвостик кольцом свернулся у него на плече, точно прикорнувший котёнок. Оторопевшая девушка успела только упереться ладонями ему в грудь, но местный премьер уже опустил обе руки ей на пояс и в следующую секунду оторвал её от пола и подбросил над собой, успел развернуться и, поймав, какие-то пару самых страшных мгновений продержать несчастную баристу на вытянутых руках прежде, чем опустить и вовлечь окончательно растерявшую весь свой гонор Селену в танец. Затеявшая всю эту авантюру старая ведьма при этом даже не подумала вступиться и, кротко сложив руки, любовалась своим экспромтом с умилением леонардовской мадонны, не обращая внимания на истошное «Поставь меня на землю, психопат!» откуда-то сверху. Партнёром Лиам действительно был замечательным. Он умел предупреждать движения своей партнёрши, словно обрамляя её красоту блеском своего мастерства, заставляя поверить в её причастность их искусству. В его руках Селена казалась огоньком голубого пламени, трепещущим на ветру. Ватные ноги, не сопротивляясь, скользили вслед отточенным движениям их нынешнего властелина, слабеющие с каждой минутой запястья безвольно повисли, последним усилием воли скрестившись у него за спиной, перед рассеянным взором гаснул голубой туман его вдумчивых, но таких беспомощно-нежных глаз... – Она совсем без подготовки? – мисс Солсбери кивнула в ответ, поднимая в ладонях голову безжизненно повисшей в руках Лиама девушки с волосами цвета льна. Проведя вдоль туго стянутой сетки, проворные жилистые пальцы нащупали и потянули из пучка фигурную шпильку в виде змеи. – Такая хрустальная девочка. – Я ей передам, когда очнётся. Так, я не поняла, тебе нечем заняться?.. Селена уже не чувствовала, как её темя тяжело опустилось на обтянутые серой тканью острые колени, как расслабленно приоткрылись всегда недоверчиво сжатые её губы и как тонкие жилистые пальцы запоминают ещё не утратившие детской мягкости очертания её лица и гладят голубые прожилки у неё на висках. Гибкий стебель ещё не раскрывшегося цветка в уже познавших на себе первые следы тления руках. «Вот тебя и приручили, Селена».