Понедельник

      Начинается всё в понедельник. Весна, птички поют, солнышко светит, но ничего из этого не исправляет жестокую истину: понедельник — день тяжелый. Всё усугубляется ещё и тем, что автобус забивается каждое утро под завязку.       Я стою, вцепившись в стальной поручень, как в спасательный круг посреди шторма, и постоянно поправляю задирающуюся юбку. Наверное, наш директор — анимешник. Этот факт не доказан, но почти вся школа уверена, что форма слишком уж напоминает типично японскую: клетчатая юбка до середины бедра, гольфы и белая матроска. Но мальчишек наша незавидная участь обходит стороной — гакуран им никто не выдаёт. Зато в отношении бойкотирующих эту затею девчонок, особенно старшеклассниц, старый фетишист дико лютует. Я присоединилась бы к Сопротивлению и помогла бы свергнуть Империю, но на носу годовые контрольные, которые мне не хочется завалить, а потому я смиряюсь с тем, что теперь целый месяц ни в чем неповинные люди будут пугаться моих кривых коленок.       Держу кулачки за вас, девчонки, боритесь во имя всех нас!       Не знаю, в какой момент чувствую, что ко мне буквально прижимается чужое тело, и в первое время я валю этот факт на отсутствие какого-либо свободного места и дикую толкучку после очередной остановки, на которой в автобус больше зашло людей, чем вылезло. Но когда кто-то накрывает мою лежащую на поручне руку своей, то в светлую голову начинают забираться подозрения. Ладонь большая, с выступающим синеватым узором вен и явно мужская. Она обжигает сильнее открытого огня, но я не вытаскиваю руку и даже не пытаюсь отстраниться.       Не из-за шока, ступора или испуга. Просто… Не знаю, не могу объяснить свои чувства в тот момент, но факт остается фактом — я не подаю голоса, не вырываюсь, даже не осаждаю его. И, видимо, он воспринимает это как зеленый свет.       Напоследок крепко сжав мою руку, он медленно ведет пальцами от запястья до локтя, и по спине пробегает табун мурашек. Я неотрывно смотрю на то, как какой-то незнакомый парень гладит чувствительное место на сгибе руки, а внутри всё переворачивается от возбуждения, скручивающего внутренности в один горячий клубок.       Другой рукой он притягивает меня к себе за талию, и я упираюсь затылком в его подбородок. Его дыхание греет нежную кожу головы, от чего по всему телу пробегают мурашки, а широкая ладонь прижимается чуть пониже ребер и удерживает на месте. Впрочем, отстраняться некуда — передо мной лишь чужие спины и ни сантиметра лишнего места.       Он проводит носом по моему выглядывающему из взлохмаченных волос уху, будто принюхиваясь, а я сжимаю зубы до судорог в челюсти и стараюсь дышать как можно спокойнее. Почему от таких простых прикосновений меня прошивает иглами удовольствия? И что важнее: почему мне это вообще нравится, хотя меня — фактически — в переполненном автобусе лапает извращенец? А вдруг он старый, или страшный, или маньяк?       Хотя никакой из этих вопросов не кажется сколько-нибудь важным, когда всё вокруг внезапно покачивается — пусть будут прокляты эти российские дороги! — и я отклоняюсь назад, прижимаясь к парню всем телом. Он издает хриплый стон и сжимает мой локоть.       До меня запоздало доходит, что в поясницу мне упирается нечто твердое, и нет даже желания придумывать этому приличное объяснение.       Ко мне прижимается стоящим членом какой-то извращенец, и я получаю от этого удовольствие! Ну и кто из нас после этого более извращен, а?       Наверно, оба в равной степени, потому что он прижимается губами к моему затылку и что-то шепчет, но я не разбираю ни слова. А переспрашивать как-то неловко. Даже странно, что я так думаю в такой ситуации, но заговаривать с незнакомцами мне всегда было сложно. И пусть этот парень трогает меня так, как ещё никто и никогда не трогал, он всё ещё на одном уровне со случайным прохожим.       Моё дурацкое восприятие как оно есть.       Мы не двигаемся несколько минут, ровно до следующей остановки. Лишь он водит носом возле моего уха и резко вдыхает воздух, когда я прижимаюсь к нему слишком тесно.       Не знаю, почему я это позволяю ему и самой себе, и не хочу знать, почему, когда он внезапно отстраняется и выходит, испытываю жгучее разочарование. На локте будто огнем отпечатывается его прикосновение, а на затылке продолжают шевелиться волосы, словно от горячего быстрого дыхания. Я судорожно стискиваю поручень и резко оборачиваюсь. Там сливаются два безудержных потока городской жизни: люди, которые пытаются втиснуть свои тела в заполненный автобус, и те бедолаги, что наперекор толпе с боем пробиваются на свежий воздух. В подходящем настроении и находясь снаружи этим действом можно наслаждаться бесконечно.       Я с досадой отворачиваюсь, когда ловлю на себе осуждающий взгляд тучной женщины, которая встала на место, которое несколько мгновений назад занимал тот извращенец. И зачем я только что оборачивалась и пыталась найти его взглядом? А если сейчас он увидел моё лицо?       От этой мысли бросает в холодный пот, но в то же время где-то в глубине все вздрагивает, как при десятибалльном землетрясении. Щеки пылают так, будто их облили керосином и подожгли, а по спине почти что струйками бежит пот. И жарко совсем не из-за переполненности автобуса и привычного майского зноя.       Я продолжаю прокручивать в голове сегодняшнее событие и почему-то не могу остановиться, даже когда чуть не пропускаю свою остановку, от которой до лицея рукой подать. Продравшись сквозь людскую стену и не обратив внимания на ругательства, выскакиваю в последний момент и глубоко вздыхаю.       Пора заканчивать думать об этом.       Это просто какой-то залетный извращенец.       Лица моего видеть он не мог, иначе бы бежал, роняя тапки.       Я езжу на этом автобусе уже больше пяти лет.       Это даже не жесткая психологическая травма — подумаешь, потрогал ладонь да в ухо подышал.       Маньяк на минималках какой-то.       Хотя пах он, конечно, классно. Ростом вышел — я ему до подбородка лишь доставала. Скорее всего, он и на лицо симпатичный, потому что, ну, разве бывает по-другому…       Слабо бью себя по щекам, не сбавляя ходу. Это всегда приводит в чувство, особенно когда я уплываю куда-то в глубь совсем уж странных мыслей. Как хорошо, что я так завалена учебой по самое не хочу и не могу позволить себе отвлекаться ни на одно событие, даже на самое шокирующее. Поэтому весь день проходит в упорном впитывании знаний на уроках и домашней подготовке к итоговой контрольной по физике, которую я не имею права завалить.       Время на размышления появляется лишь ночью, когда я укладываюсь наконец в постель, но тогда нет ни сил, ни желания. В голове проносится короткое блеклое переживание о том, что завтра снова на тот же автобус, в ту же толкучку и, возможно, к тому же извращенцу.       Я вырубаюсь прежде, чем успеваю посмеяться над мыслью, что он снова пристанет ко мне.