Четверг

      — Молодые люди, вы здесь не одни. Имейте совесть.       Возмущенный женский голос звучит как гром среди ясного неба.       Пальцы, невесомо вырисовывавшие на моём животе вычурные узоры, резко останавливаются, будто становятся каменными, потом пропадают, чтобы лечь под ребрами поверх чуть мятой матроски. А я задыхаюсь от нахлынувшего огненной волной стыда. Не убегаю только потому, что некуда: я в плену стены чужих спин и закрытого движущегося автобуса.       Несколько человек оборачиваются, и я дёргаю головой, чтобы волосы завесили моё лицо.       Не хочу, чтобы кто-то запомнил меня.       Я неотрывно смотрю на носки своих потрёпанных кед, втягиваю голову в плечи, стараясь стать как можно меньше, испариться, пропасть из этого мира.       Господи, какое же позорище.       — Простите.       Его голос звучит хрипло и негромко, но абсолютно спокойно. Будто бы это не его сейчас застукали за тем, что он обжимается со школьницей в час-пик. Будто бы это не является чем-то постыдным. Будто бы ему плевать.       Хотя да, он же извращенец; ему, наверно, не привыкать.       Женщина, сделавшая нам замечание, еще немного бурчит, но я не различаю смысла её слов. Мой извращенец не обращает на неё внимания и даже не думает убирать руку с моих рёбер. Кажется, он решил, что перестать гладить — это уже достижение.       Он так спокоен, а моё сердце бьётся как у загнанного зверя. Пульсируют даже кончики пальцев. Меня будто окунули в чан с кипящим маслом и стали наблюдать, как оно постепенно разъедает кожу, мышцы, кости.       И извращенец будто чувствует моё состояние.       — Забей, — шепчет он, прижимаясь губами к моему уху. — Все подумали, что мы встречаемся.       Я жмурюсь до боли в глазах, чтобы сдержать слёзы. К горлу подкатывает комок и, как бы я ни старалась, его никак не получалось проглотить.       Его слова меня совсем не успокаивают. Мне так стыдно, что они не воспринимаются как нечто подбадривающее.       Наконец-то автобус останавливается, и я — наверно, слишком грубо и истерично, но плевать — вырываюсь из рук извращенца, чтобы как можно быстрее протиснуться наружу. Не моя остановка — да какая разница, мне хочется лишь сбежать отсюда и больше никогда не возвращаться.       И я бегу что есть силы.       Останавливаюсь лишь когда заканчивается дыхание. Горло судорожно сжимается, и я не знаю, чего хочу больше: разрыдаться или вдохнуть полной грудью. Я медленно плетусь под сенью деревьев, борясь за каждый мизерный глоток кислорода. Горячие слёзы медленно бегут по щекам, срываясь с подбородка и падая на ключицы.       Отвратительное ощущение.       И это заставляет меня наконец остановиться. Я плачу прямо посреди дороги, сидя на корточках, а прохожие обходят меня стороной. С каждым тихим всхлипом мне становится чуть легче дышать, слёз становится всё меньше и меньше, тело перестаёт дрожать так, будто меня ударило током.       Кипящее масло покидает мои кости.       — Марова?.. — Лёгкое прикосновение к моему плечу, и я резко поворачиваю голову.       Лена отшатывается и, потеряв равновесие, шлёпается на задницу.       Да, наверное, сейчас я выгляжу ещё хуже, чем обычно. Сложно не испугаться.       Надо отдать ей должное — она быстро приходит в себя и начинает меня поднимать. Я покорно подчиняюсь. Опустошение уже начинает накрывать меня с головой, как это бывает всегда после плача.       — Что случилось? — обеспокоенно спрашивает Лена, убирая мои мокрые волосы от лица.       — Н-н-ничего, — давлюсь я, нервно качая головой.       Она хмурится и, не задавая никаких вопросов, куда-то ведёт за собой. Я молча иду следом и смотрю пустым взглядом себе под ноги. Несмотря на это, изредка спотыкаюсь. От падения меня спасает Лена.       Когда она приводит меня в ближайший МакДак и, не обращая внимания на удивленные взгляды, которые я буквально чувствую кожей, вталкивает меня в женский туалет, я не удивляюсь, не радуюсь, не раздражаюсь. Я просто подхожу к раковинам и начинаю умываться. В зеркало даже не смотрю — не хочу испытывать отвращения. Лена помогает мне: поправляет одежду, расчесывает волосы и заплетает их в тугую косу.       — Ты собираешься идти в школу? — спрашивает она.       — Да. — Мой голос звучит тихо и жалко. — Контрольная по истории.       — Что случилось? Может, тебе лучше домой пойти?       Она звучит так участливо, что случись что-нибудь другое, я бы с облегчением поделилась проблемой.       — Неважно. Правда, пустяк. Сейчас я в порядке. Спасибо, что помогла.       Лена смотрит на меня долгим взглядом и я уже жду продолжения допроса, но она смотрит на часы и начинает суетиться.       — Тогда пойдём, а то опоздаем.       Я ловлю её за рукав, когда она уже открывает дверь.       — Только не говори никому, ладно? Пожалуйста.       Лена кивает с самой мягкой улыбкой, которую я когда-либо видела на её лице, и я была бы рада ей поверить.