Глава 19. а время раздирать...

Время раздирать, и время сшивать; время молчать, и время говорить…

— Еккл. 3:7

30 мая 2003 г. Кэмп-Слэйер, Ирак В душной, пропахшей потом и пылью импровизированной казарме повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Пыльный луч солнца, пробивающийся сквозь щель в брезенте, рассекал полумрак, высвечивая клубящиеся в воздухе частицы. Они только что получили приказ о новой миссии — той самой, под храмом Нарам-Сина. И напряжение между Ханной и Джейсоном, тлевшее последние недели под поверхностью их хрупкого перемирия, вспыхнуло снова, заискрило в воздухе, как оголённый провод. Он посмотрел на неё. Она стояла у стола, перебирая снаряжение, лицо сосредоточенное, решительное. Готовая идти. Как всегда. И от вида этой её спокойной готовности у него внутри всё похолодело. Он сглотнул. Нужно было сказать. Спокойно. Объяснить. — Купер, — начал он, голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. Она подняла голову, вопросительно посмотрела на него. — Насчёт этой миссии… Я думаю… — он запнулся, подбирая слова. Как сказать, чтобы она… поняла? Чтобы не было этой стены снова? — Думаю, тебе лучше остаться здесь. Обеспечивать связь. Она замерла, рука застыла над рюкзаком. Недоумение отразилось в её глазах, потом сменилось напряжением. — Остаться? Почему? — голос её был спокойным, но он уловил в нём нотки протеста. — Приказ был для всей группы. Я нужна там. Как переводчик. — Я знаю приказ, Купер, — он потёр переносицу, чувствуя подступающее раздражение. Почему она не понимает? — Но эта миссия… мутная. Разведка боем под землёй? В неизвестных катакомбах? Звучит как полная задница. Мне не нравится это. Совсем. — Мне тоже многое не нравится, лейтенант, — она выпрямилась, взгляд стал жёстче. — Но это наша работа. Мы солдаты. Я готова. Я не подведу. — Дело не в том, подведёшь ты или нет! — он повысил голос, чувствуя, как контроль начинает ускользать. Он видел её упрямство, её нежелание отступать. Видел ту самую силу, которая его восхищала и пугала одновременно. — Дело в том, что там будет опасно. Чертовски опасно. Неизвестно, что нас ждёт. Тесные туннели, темнота, засады… Мы не знаем, с чем столкнёмся. — А где здесь безопасно, Колчек?! — в её голосе зазвенел металл, она шагнула к нему навстречу. — На крыше под обстрелом снайпера было безопаснее? Или на КПП рядом со смертницей?! Ты сам чуть не погиб тогда! А я была рядом! И я справилась! Её слова — удар. Прямо в его страхи, в его вину. Она помнила. Она знала. — Это другое, Ханна! — вырвалось у него, он сам не заметил, как перешёл на имя. — Тогда… тогда было иначе. А сейчас — неизвестность. Закрытое пространство. Ловушка. — Любая миссия — ловушка! Любой выход за периметр — лотерея! Ты сам это говорил! Так почему сейчас ты решаешь за меня?! Думаешь, я не справлюсь?! Что я сломаюсь, когда станет жарко?! — её голос дрожал от смеси гнева и обиды. Она видела его страх, но интерпретировала его как недоверие к ней. К её силе. И это било по самому больному после того, как они стали… ближе? — Я сказал, ты не пойдёшь с нами! — он понял, что проиграл этот спор. Аргументы кончились. Остался только приказ. Его лицо снова стало жёстким, стена вернулась на место. — Это не обсуждается! Да что за ебанина такая? — мелькнула у него мысль сквозь ярость. — После всего? Почему она не слышит?! Или не хочет?! Он кипел от бессильной злости и этого вязкого, липкого страха за неё. — Полковник сказал, что миссия будет быстрой!.. — начала она снова, отчаянно цепляясь за призрачные заверения штабных. — Ты серьёзно повелась на обещания этого карандашника?! — он перебил её резко, голос сорвался на крик. — Ханна, блядь, включи мозги! Они врут! Всегда! Вспомни Насирию! Вспомни ту мясорубку! Нас всегда кидали в самое пекло! Думаешь, сейчас будет иначе?! В этих чёртовых норах под землёй?! Её лицо напряглось до предела. Челюсти сжаты. В глазах — боль, гнев и… страх? Но теперь не только за него, но и за себя? За то, что он снова её отталкивает? — Ты не можешь меня оберегать от всего, Колчек! — крикнула она в ответ, голос дрожал. — Я не фарфоровая кукла! Это война! Я умру так же легко, как и ты! Ты не имеешь права решать за меня! Запрещать! Он до боли сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Она не понимает. Не понимает, что мысль о её смерти для него хуже собственной. Что он не вынесет, если с ней что-то случится. Он видел её раненой. Мёртвой. В своих проклятых кошмарах. И не мог допустить этого наяву. Ни за что. — Вообще-то могу, — тон его сделался ледяным. Он снова был командиром. Только приказ. — Я отвечаю за тебя. Командир отряда всё ещё я. Поэтому мой приказ такой, сержант: оставайся здесь. С Питтерсоном. На связи. — Он посмотрел ей прямо в глаза, взгляд жёсткий, не допускающий возражений. — Ты должна быть здесь. В безопасности. Поняла? Слова повисли в тяжёлой, гнетущей тишине. «В безопасности». Звучало как издевательство. Как будто здесь, в этом аду на земле, вообще могло быть безопасно. Как будто его приказ мог защитить её от пуль, от взрывов, от самой войны. Он снова решил за неё. Снова спрятался за стеной своего авторитета, своего страха, который он назвал заботой. Ханна медленно прикрыла глаза. На мгновение. Пытаясь проглотить горький ком обиды и ужаса, подступивший к горлу. Ужаса не перед миссией. А перед этой пропастью, которая снова разверзлась между ними. Почти полтора месяца они осторожно строили этот хрупкий мост — взглядами, случайными касаниями, тихими разговорами в их патио. А он одним приказом — резким, холодным — снова его разрушил. Вернул её на место. «Сержант Купер». «Переводчик». «Оставайся здесь». Он не доверял ей. Ни как солдату. Ни как… кому? Той, что держала его руку, когда он был сломлен? Той, что видела его слёзы? Это знание обжигало сильнее пустынного солнца. Злые, бессильные слёзы защипали глаза, но она загнала их обратно. Не доставит она ему такого удовольствия — видеть её слабость. Она открыла глаза. Взгляд ледяной. Губы сжаты в тонкую, белую линию. — Да, лейтенант, — голос прозвучал ровно, почти механически. Она отдала честь — уставной, безупречный жест. И, не дожидаясь его ответа, резко развернулась и выскочила из комнаты. Как ошпаренная. Подальше от него. От этой душащей близости, которая обернулась очередным предательством. — Ханна! Постой! — его голос — отчаянный крик — догнал её уже в коридоре. Она не остановилась. Не обернулась. Закусив губу до крови, она почти бежала по пыльному коридору, прочь, куда глаза глядят. Джейсон выскочил следом. Пусто. Её уже не было. Только хлопнувшая где-то вдалеке дверь и оседающая пыль в луче света. Она ушла. Оставила его. Снова. Он осознал, что натворил. Какую боль причинил ей этим приказом, этим тоном. Его «забота» обернулась жестокостью. Он хотел защитить — а ранил. — Блядь! Блядь! Блядь! Слепая ярость на себя, на Кинг, на приказ, на эту грёбаную войну, на свой собственный страх — нашла выход. Он со всей силы ударил кулаком по старой деревянной двери рядом. Треск. Боль обожгла костяшки, отрезвляя. Рука мгновенно покраснела, начала опухать. Похер. Эта боль — ничто по сравнению с тупой, ноющей болью внутри. — Чё орёшь, Джейсон? Как резаный, — голова Джоуи высунулась из-за двери напротив. На лице — смесь любопытства и опаски. — Случилось чё? — Ничего, — мрачно процедил он, пряча разбитую руку за спину. Не хватало ещё, чтобы Гомес видел его слабость. — Готовы? Через двадцать минут — у вертушек. И собери рюкзак нормально, Гомес. Чтобы не пришлось тебя тащить. Джоуи не стал спорить, только хмыкнул, заметив настроение лейтенанта, и быстро скрылся. Джейсон вернулся в пустую казарму. Воздух всё ещё хранил её запах. Он тяжело опустился на свою койку. Снял рюкзак. Механически открыл железный рундук. Пальцы сами нащупали потёртую тетрадь. Он достал её, повертел в руках. Пробежал взглядом по последним страницам. Лица. Никки, Джоуи, Мёрвин… Скотт… Его рука замерла. А потом… Она. Её портрет. Нарисованный там, в хамви, под золотым светом заката, когда она говорила о красоте пустыни. Сильная. Усталая. Красивая. Он видел её тогда. По-настоящему. Как и сейчас. Он пролистал дальше. Несколько торопливых строк, написанных той ночью, когда он не мог уснуть, думая о ней. О её глазах. О её смехе. О том, что рядом с ней… легче дышать. Кривые, неуверенные слова. Он закрыл тетрадь. Читать это сейчас было слишком больно. Он вытащил из глубин рундука старый, бесполезный здесь мобильник. Номера из другой жизни. И положил тетрадь и телефон на самый верх. На видное место. Зачем? Прощальный подарок? Завещание? Чтобы, если он не вернётся (а он боялся, что не вернётся из этих катакомб), она нашла? Узнала? О том, что она для него значила? О том, чего он так и не смог сказать? Это казалось правильным. Единственным, что он мог ей дать сейчас. Эту правду на бумаге. Вместо той любви, которую он боялся произнести. Он с силой заломил кепку на затылок. Поднялся. В последний раз окинул взглядом комнату, её пустую койку. На душе было тяжело. Пусто. Он хотел попрощаться иначе. Не ссорой. Не приказом. Но он снова облажался. Как всегда. Нужно идти. Площадка. Вертушки. Кинг. Этот хмырь из ЦРУ. И пекло, которое их ждало внизу. — Джоуи! Никки! Мёрвин! Шевелитесь, блядь! — заорал он, выходя в коридор. Голос хрипел от напряжения. Криком он глушил то, в чём не признался бы вслух: страх. За неё. За то, что не вернётся к ней. — Птички ждут! Пора… в ад. Она не остановилась. Не обернулась. Закусив губу до крови, она бежала, почти не разбирая дороги, пока инстинктивно не свернула в знакомый проход. Она опустилась на холодные каменные плиты у разбитого фонтана. Их место. Теперь — место её одиночества и боли. Слёзы текли — горячие, злые, слёзы ярости, бессилия, отчаяния. Она обхватила себя руками, но дрожь шла изнутри. «Оставайся здесь. В безопасности». Какая наглая, жестокая ложь! Он решил за неё. Он запер её в этой «безопасности», которая ощущалась как клетка, пока он идёт туда, в неизвестность, в пасть зверя. Он снова возвёл стену. Она ненавидела его в этот момент. Ненавидела его упрямство, его слепой страх, который он маскировал под заботу. Ненавидела за то, что он снова видит в ней слабую девочку. Ненавидела за то, что он обесценил всё то хрупкое, настоящее, что начало расти между ними здесь, в этом патио, под этими звёздами. Её кулаки сжались до боли. Хотелось кричать, биться об эти камни. Но… под этой обжигающей яростью… было другое. Глубже. Страшнее. Ледяной, парализующий страх за него. Он уйдёт туда. Один. Со своими демонами, которые чуть не сожрали его заживо. С его виной, которая толкала его на безрассудство. Что, если он не вернётся? Что, если эта миссия станет для него последней? Что, если его план — найти смерть в этой войне — наконец осуществится, именно тогда, когда он не взял её с собой? Эта мысль сковала её ужасом. Он думает, что защищает её от смерти. Идиот! Неужели он не понимает, что самая страшная пытка для неё — это не пули и взрывы? Самая страшная пытка — это сидеть здесь, в безопасности, и ждать. Сходить с ума от неизвестности. Представлять самое худшее. А потом… получить известие. Или не получить ничего. Остаться с этой дырой в груди, с этим невысказанным, с этим «если бы» — навсегда. Разве это — жизнь? Разве эта пытка ожиданием лучше, чем возможность быть рядом? Разделить всё? Даже смерть? Я бы пошла с тобой, Джейсон! — кричала её душа, хотя губы оставались сжатыми. — Я бы пошла с тобой куда угодно! В любой ад! Только бы быть рядом! Только бы знать, что я сделала всё, что могла! Лучше умереть вместе там, чем жить здесь одной — без тебя! Да. Она поняла это сейчас, с оглушающей ясностью. Она любила его. Этого невозможного, сломанного, колючего человека. Любила не несмотря на его тьму, а вместе с ней. Любила его силу и его слабость, его ярость и его нежность, его шрамы — и на теле, и в душе. Она нуждалась в нём. Всём. Целиком. В его тепле, в его колкостях, в его молчании, даже в его демонах. Потому что рядом с ним — она чувствовала себя живой, как ни с кем другим. И она была готова разделить с ним любую судьбу. Он был ей нужен. Весь. А он… он лишил её этого выбора. Он снова попытался её «спасти», не понимая, что именно его присутствие и было её спасением. Она подняла заплаканное лицо к безразличным звёздам. Ненависть ушла. Осталась только глубокая, ноющая боль и всепоглощающий страх за него. И бессилие. Она ничего не могла сделать. Кроме как ждать. И молиться. Молиться всем богам, в которых не верила, чтобы он сдержал то последнее обещание. «Я вернусь… Ради тебя». Пусть он вернётся. Пусть будет жив. Пусть будет мудаком, трусом, кем угодно — лишь бы вернулся. Она примет. Всё. Она глубоко вздохнула, вытерла слёзы. Нужно было взять себя в руки. Она солдат. Он ушёл. А она осталась. Ждать. И держать эту веру — хрупкую, как стекло, — что он вернётся. Она ещё долго сидела там, в холодном лунном свете патио, одна. Ветер шелестел в пальмах, принося запах пыли и далёкой гари. Звуки базы — гул генераторов, редкие окрики часовых, далёкий грохот — казались приглушёнными, нереальными. Она смотрела на звёзды, пытаясь найти в их холодном мерцании хоть какой-то ответ, хоть намёк на надежду. Но небо было безмолвно и равнодушно. Холод пробирал до костей, не только от ночи, но и от ледяного ужаса, поселившегося внутри. Нужно было возвращаться. Бессмысленно сидеть здесь и замерзать. Он ушёл… ей оставалось только ждать. С тяжёлым сердцем, чувствуя себя пустой и разбитой, она поднялась с холодных плит и побрела обратно в душную, пахнущую потом и тревогой казарму. Она легла на свою койку, натянула колючее одеяло до подбородка, но тепло не приходило. Она лежала без сна и снова и снова прокручивала в голове их утреннюю ссору, его жёсткий приказ, его прощальный взгляд, который она так и не смогла разгадать. Усталость и нервное истощение наконец взяли своё, и она провалилась в тяжёлый, липкий сон. Крики. Они вырвали её из сна, заставили резко сесть на койке, хватая ртом воздух. Сердце колотилось о рёбра — дикий, панический ритм. Холодный пот покрывал тело. Кошмар ещё стоял перед глазами: не Насирия, нет. Тёмные, узкие туннели, пахнущие сыростью и смертью. Вспышки выстрелов в темноте. Крики — чужие, и… его? И его лицо — бледное, искажённое болью, исчезающее во мраке, когда она протягивала к нему руку, но не могла дотянуться. В палатке было тихо. Слишком тихо. Только чьё-то мерное сопение да стук её собственного сердца. Она огляделась — большинство коек были пусты, солдаты разошлись по сменам и дежурствам. Воспоминание об утренней ссоре, о том, как он ушёл, не позволив ей быть рядом, настигло с новой силой, смешиваясь с ледяным ужасом сна. Слёзы — обиды, страха, бессилия — снова обожгли глаза. За что он так с ней? Оставил здесь. Ждать. Трястись от страха. В полном неведении. Нет! Лучше бы она была там, с ним. Что угодно, лишь бы не эта пытка неизвестностью. Даже… умереть рядом казалось менее страшным, чем это мучительное ожидание. Она глухо застонала, откинув одеяло. Нельзя просто сидеть здесь и сходить с ума. Она поднялась, ноги были ватными, не слушались, и побрела в главный зал, к пульту связи. Узнать. Хоть что-то. Питтерсон сидел там один, развалившись в кресле, ноги на пульте, листал журнал. Воплощение армейского пофигизма. Он поднял голову, когда она вошла. — Привет, — буркнул он равнодушно. — Чего не спится? — Ага, — она проигнорировала его вопрос. Не до любезностей. Все нервы — как оголённые провода. — Новости есть? От… них? От Колчека? — Его имя сорвалось с губ прежде, чем она успела подумать. — Не-а, — Питтерсон лениво перевернул страницу. — Полный штиль. Тишина. Как в могиле. Сравнение резануло по сердцу. Ханна вздрогнула. — А… распоряжения? Хоть какие-то? — От Кинг только. Не дёргаться. Птичек отправят через двенадцать часов, если эти не выйдут на связь. Раньше — ни-ни. Запрет на выход в эфир. — Надо… надо связаться! Просто… убедиться, что живы! Плевать на приказ Кинг! — Исключено, — Питтерсон медленно опустил журнал, посмотрел на неё с плохо скрываемым раздражением, смешанным с долей презрения. — Приказ есть приказ, Купер. Ясно же сказано — радиомолчание. Хочешь проблем на свою задницу? Нарушишь приказ Кинг — под трибунал пойдёшь как пить дать. И неизвестно ещё, чем это для них обернётся, если ты эфир засветишь. Без вариантов. Он снова уткнулся в журнал, давая понять, что тема закрыта. Она замерла. Его холодные, резонные слова — хоть и сказанные без капли сочувствия — отрезвили. Трибунал… Подставить их… Она сжала кулаки. Бессилие. Предчувствие беды — тёмное, почти осязаемое — накрыло её с головой. Тело словно окаменело, превратилось в лёд. Она почувствовала, как начинает дрожать. Мелко, неудержимо, от глубинного, нутряного холода. Зубы стучали друг о друга. — Эй… — Питтерсон снова опустил журнал, окинул её быстрым, оценивающим взглядом. На его лице не было сочувствия, скорее — лёгкая брезгливость и практическая озабоченность. — Ты как вообще? Совсем расклеилась? — Он посмотрел на пульт, потом снова на неё. — Смотри, не вырубись мне тут. Да, мне хреново, придурок! Я сейчас умру от страха за него! — кричало всё внутри неё. Но она лишь плотнее сжала губы, проглотив горький ответ. Нельзя. Показать ему эту слабость — значило дать ему повод для насмешек или, хуже того, доклада. — Порядок… — выдавила она, голос сиплый. — Просто… Устала. — Она сделала над собой усилие, чтобы голос звучал ровнее. — Иди, отдохни. Ты тут с утра. Я… я подменю. Ему явно не нравилось её состояние, но перспектива свалить перевесила. — Ну смотри у меня, Купер, — протянул он, поднимаясь и подозрительно глядя на неё. — Только херни не натвори. — Он ткнул пальцем в инструкции на столе. — Если что — вызывай по рации дежурного офицера. Всё поняла? — Поняла, — кивнула она, избегая его взгляда. — Ладно, бывай. Он быстро ушёл, явно радуясь возможности избавиться от её общества и потенциальных проблем. Ханна проводила его взглядом, потом медленно опустилась в кресло перед мёртвым пультом связи. Моргающие огоньки, статический шум в динамиках. И тишина. Гробовая тишина оттуда, где был он. Одна кнопка. Отделяла её от знания. Жив? Мёртв? Один короткий вызов в эфир. И конец этой пытке. Или начало другой, ещё страшнее? Её палец завис над клавишей вызова. Сердце колотилось, как сумасшедшее. Узнать. Просто узнать. Плевать на приказ. — Так, Купер, соберись! — она резко одёрнула себя, почти вслух. Нарушить приказ? Трибунал? Это меньшее из зол. Но если… если её вызов раскроет их позицию? Если из-за неё с ними что-то случится? Нет. Она не могла рисковать. Ни им. Ни остальными. Она заставила себя отвести палец от кнопки. Он бы на её месте, наверное, нажал — лишь бы знать, лишь бы не сходить с ума. Она — нет. Потому что любить его означало не подвергать его риску. Даже ценой собственной муки. В этом они и были разные. Следующие часы (сколько их прошло? Пять? Шесть?) слились в один мучительный, сводящий с ума кошмар ожидания. Она сидела перед пультом, вслушиваясь в белый шум, вздрагивая от каждого щелчка, вглядываясь в темноту за окном. Время остановилось. И только один вопрос бился, бился в её мозгу, отзываясь тупой болью в висках: Где ты, Джейсон? Мать твою… Где ты?! Ты жив?! Каждая минута без ответа была пытке подобна.