Глава 21. время собирать камни

Время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий.

— Еккл. 3:5

27 августа 2006 г. Бостон, Массачусетс — На сегодня всё, — Ханна устало опирается руками о старый деревянный стол и выдавливает из себя улыбку. Первый день всегда самый трудный. В школьном коридоре пронзительно звенит звонок. — Учебники можете оставить в шкафу. И да, поздравляю вас с началом нового учебного года! Среди старшеклассников, шумно собирающих свои вещи, прокатывается сдержанный смешок: нашла с чем поздравлять. — До свидания, мисс Купер! — Пока, Бен, пока, Лили, пока… фух, — она наигранно утирает лоб, изображая усталость. Маска беззаботной учительницы. — Всем пока! Когда, как ей кажется, все ушли и класс погружается в тишину, она садится за учительский стол и открывает ежедневник, чтобы записать, на какой теме они сегодня остановились. Рутина успокаивает. На время. — Мисс Купер, — тихий, неуверенный мальчишеский голос заставляет её вздрогнуть. Она всё ещё вздрагивает от резких звуков. — Извините! — парень тут же спешит добавить. — Не хотел вас пугать. — Всё в порядке, Скотт. — Сердце на мгновение замирает. Перед Ханной стоит один из самых неприметных учеников её класса — Скотт Браун. Внутри всё непроизвольно сжимается, как от удара под дых, когда она произносит это имя. Скотт… Другой Скотт — Рид — и его страшная смерть всё ещё живо вспоминаются ей, всплывают в кошмарах, несмотря на то что прошло уже три года. — Что ты хотел, Скотти? — она пытается улыбнуться, но получается как-то жалко, вымученно. Скотт-школьник до пугающей невозможности похож на Скотта-морпеха, навсегда оставшегося в Ираке. Такие же светлые волосы, серо-голубые глаза, та же немного наглая серьга в ухе. Наваждение, не иначе, или же это она подсознательно ищет знаки там, где их нет и быть не может. Ищет призраков. — Мисс Купер, я очень рад, что именно вы будете вести у нас в этом году новую и новейшую историю. Ваши уроки обещают быть интересными. — Мне приятно это слышать, Скотт. — Я… — парень смущённо мнётся. — Я слышал, вы были в Ираке, и решил, что, может быть, вы на День ветеранов согласитесь провести для нас вечер? Это было бы так здорово! Можно пригласить кого-то из ваших сослуживцев, например. Вы расскажете нам, каково это на войне… Как там всё было на самом деле? Ханна замирает. Воздух застревает в лёгких. Сложно сказать, что она чувствует в этот момент: ледяной страх, тупой ужас, ноющую боль, полное замешательство. Прошлое накрывает с головой. Что ответить наивному подростку? Сказать правду? О грязи, крови, смерти, предательстве, о том, как война ломает и калечит? Исключено. Всех её сослуживцев (Ника, Джоуи, Нейтана… Джейсона) вывезли в неизвестном направлении люди из ЦРУ — или кто там был, — и с тех пор она ничего о них не слышала. Ни единого слова. В том числе и о Джейсоне. Он просто исчез, растворился. Горло болезненно сжимается. — Слушай, Скотти, — голос подводит, становится сиплым, и слова хрипло вырываются из глотки. — Давай поговорим об этом позже, ладно? Мне нужно… подумать. Браун тут же пугается и моментально стушёвывается. — Да, мисс Купер, извините, я не думал… наверное, это слишком личное. — Поговорим позже, — с неожиданным нажимом произносит она и не слишком вежливо указывает пареньку на дверь. Нужно остаться одной. — Всего хорошего, Скотт. — Д-д-до свидания, мисс Купер. Закрыв за парнем дверь, она подходит к окну, открывает его настежь, впуская в тихий класс горячий августовский воздух с запахом пыли и бензина, и дрожащими пальцами закуривает. Никотин немного успокаивает. На время. Едва истёк её контракт в 2004 году, она вернулась в Нью-Йорк, пытаясь найти своё место, но так и не смогла там жить. Полицейский участок, безмолвный мемориал в центре города — зияющая чёрная дыра в земле, почти такая же, как и в её сердце, которая никогда и ничем не залечится. Всё напоминало о той войне. О её провалах, о её потерях. А вместе с Ираком приходили неотвязные воспоминания и о Колчеке, который как сквозь землю провалился. Забрал с собой часть её души. — Купер, ты не можешь вот так просто уволиться, — пытался уговорить её Харт, с тревогой глядя ей в глаза. — Хокинс вот-вот даст тебе майора. С твоим-то опытом… ты быстро пойдёшь вверх по карьерной лестнице. Не губи свою карьеру! — Нет, не могу я, сэр. Правда, — она упрямо поджала губы. Не было больше сил. Хватит, навоевалась. — Как знаешь, Купер, как знаешь. Береги себя. В середине лета прошлого года она вернулась в Бостон, к последнему своему якорю, где её настигли новости о неизлечимой болезни матери. Ещё один удар. Бесконечные больницы, угнетающие своим видом и запахом, обследования, анализы перемежались с безнадёжными собеседованиями на должность учителя истории. И вот, когда её кандидатуру наконец утвердили, а это случилось накануне сентября, страшные события хлынули на их маленькую семью чередой — приступ матери, реанимация, кома, долгие и мучительные месяцы на ИВЛ, когда каждый день был пыткой ожиданием конца, а потом — смерть. Слава богу, быстрая. Избавление. Она умерла, не приходя в сознание. Похороны были месяц назад. Так она осталась совсем одна в их маленькой квартире в самом сердце Бостона на Халл-стрит. Квартире, полной воспоминаний. Окна, как назло, выходили на городское похоронное бюро — постоянное напоминание о бренности всего сущего, — но избавиться от квартиры у Ханны не хватало духа. Это было всё, что осталось от прежней жизни. Сегодня она возвращается домой позже обычного — весь вечер её преследуют странные знаки. Намёки судьбы? Или просто разыгравшееся воображение? Стоя в супермаркете на кассе с дешёвой бутылкой пино гриджио, она краем уха улавливает голос диктора из дребезжащего телевизора: «…и сегодня нам посчастливилось взять интервью у майора Корпуса морской пехоты США. Он пару недель назад вернулся домой из зловещей пустыни на Востоке, каждый сантиметр которой окроплён кровью американцев, память о которых будет жить вечно». Ханна замирает, бездумно таращась на экран, где мужчина средних лет — лицо наполовину скрыто чёрной тактической маской (прятал шрамы? или просто избегал камер?) — что-то пафосно говорит о долге, о справедливости, о том, что победа близко. На груди — орденские планки, награды. Героя вернувшейся войны чествуют в студии. Лгал? Или сам верил? Что-то в его развороте плеч, в посадке головы кольнуло её — но нет. Бред. Мало ли майоров. Вернувшись из Ирака, она старается не смотреть новости. И без того плохо спится по ночам. Её преследуют бесконечные кошмары. Пару раз в неделю она встречается с психологом, пытаясь собрать себя по кусочкам. — Мисс! Мисс, вы меня слышите вообще? — кассирша, молодая уставшая чернокожая женщина, почти кричит и даже несколько раз щёлкает пальцами перед лицом Ханны. — Извините, я… задумалась. — Ваша сдача, мисс, — женщина грубо суёт ей в руку горстку монет и принимается пробивать товары следующего покупателя. Ханна, совершенно разбитая и опустошённая, плетётся домой. Еле передвигая ноги. Не слишком ли много воспоминаний об Ираке, о Нём, на сегодня? Дома она разогревает в микроволновке вчерашний ужин — остывшую пасту карбонара из супермаркета за углом. Распахивает балкон, впуская ночную прохладу, накрывает скромный ужин на журнальном столике и включает телевизор. Какая-то глупая романтическая комедия с плоскими шутками и жутко знаменитой актрисой в главной роли. Контраст с её реальностью болезненный. Она глядит на старенькие Casio, когда-то принадлежавшие её отцу-археологу. Связь с прошлым. Половина девятого вечера. Часы покойного отца, на шее — кулон уже умершей матери, одета в выцветшую, пахнущую им футболку Джейсона, которую чудом удалось стащить из его рундука перед тем, как их эвакуировали из Кэмп-Слэйер в Ар-Рамади. Реликвии. За окном — тихое, мрачное похоронное бюро. Так она и живёт, со всех сторон окружённая смертью, которая, по её опыту, так быстро становится обыденностью. Или так и не стала? Строго говоря, Колчек, вероятно, и не был мёртв. Наверно. Надежда умирает последней. Ханна несколько раз писала запросы в министерство обороны, и в ЦКВС, и в розыскное бюро при корпусе морской пехоты. Ответ всегда приходил один: «Данные о лейтенанте Джейсоне Колчеке засекречены». Стена молчания. Спустя полгода она почти смирилась. Несколько футболок, старый складной телефон с пустым списком контактов и тетрадка с зарисовками и хаотичными записями, которые были в том числе и о Ханне, — всё, что осталось ей на память о нём. Осколки прошлого. Комедия заканчивается, и следом запускается заставка новостей. Ханна на автомате нажимает «Выкл.» на пульте. Нет, на сегодня с неё точно хватит. На часах 22:30. Учебный план подождёт до утра. Завтра снова — маска бодрой, увлечённой мисс Купер. А сейчас… сейчас можно снять её. Она зевает, доливает вина в бокал. Забыться. Хоть на час. На два. Рука сама тянется к нижней полке. К его тетради. Потёртая обложка, но крепкий переплёт на кольцах — он всегда выбирал надёжные вещи. Она берёт её бережно, почти как реликвию. Вес бумаги, знакомый запах графита и чего-то его. Она открывает её. Это их молчаливый разговор, её ритуал почти каждый вечер. Погружение в его мир, в его способ видеть. Он рисовал всегда, она знает это по обрывкам его фраз, по тому, как цепко его взгляд иногда выхватывал детали — линию горизонта, выражение лица, игру света и тени. Он говорил, что это «дурь», баловство. Но она видела другое. Листы времён Уэверли. Лица — вытянутые, почти прозрачные, линии — ломкие, нервные. Но какой свет он находил в этих потухших глазах! Какое тихое достоинство видел в этих осунувшихся фигурах. Он не осуждал. Он сострадал. Его карандаш был беспощаден в правде, но не жесток. Потом — Кэмп-Леджен. Линии стали твёрже, увереннее. Энергия, дисциплина, армейская чёткость. Портреты сослуживцев. Никки — скупыми, сильными штрихами схвачена его скальная надёжность. Джоуи — вихрь быстрых, комичных линий, полных движения. Мёрвин — пара презрительных, точных росчерков. А вот Скотт… Ханна задерживает дыхание. Он поймал его улыбку — ту самую, озорную, живую. Свет и тень играют на его лице так, будто он сейчас подмигнёт со страницы. Боль снова сжимает ей сердце. Как он мог ТАК видеть людей? Так точно? Так… глубоко? И между всем этим — она. Её портреты. Разные. Вот — в хамви, на закате. Линии мягкие, почти размытые, словно он рисовал не её лицо, а то чувство покоя, которое она испытала тогда. Вот — над картой. Резкие, собранные штрихи, складка между бровей передана с почти болезненной точностью. Он видел её силу, её сосредоточенность. А вот — то утро в госпитале. Линии нежные, почти невесомые. Её спящее лицо. Он не упустил ни одной ресницы, ни одной веснушки на носу — тех самых, что она сама не любила, но которые он нарисовал с такой… бережностью? Любованием? А слова на полях. Написанные его рваным, угловатым почерком, иногда поверх эскизов оружия или карт. Короткие. Обрывочные. Но от них у неё замирает сердце. «Глаза — штормовое небо». «Упрямый подбородок. Не сломается». «Когда смеётся — солнце». «Запах… как дом». И просто — «Ханна». Написанное иначе, чем другие слова. С нажимом, который выдавал больше, чем он хотел. Этот контраст. Между солдатом Колчеком — резким, циничным, закрытым — и этим художником, который видел свет в самых тёмных лицах, подмечал каждую мелочь в ней, писал эти неловкие, нежные строчки. Вот он. Настоящий? Тот, кто прятался за стеной? Тот, кого она почувствовала интуитивно ещё тогда, на той лавке? Тот, кто прорвался на мгновение в их патио, когда держал её руку? Она осторожно проводит пальцем по карандашной линии собственного профиля. Словно прикасается к его взгляду, застывшему на бумаге. К его душе — такой сложной, израненной, но живой. Он здесь, в этих линиях, в этих словах. И пока эта тетрадь с ней, он не исчезает полностью. Она листает страницы, снова и снова, думая — где он? Жив ли? Сломлен окончательно? Или… он всё ещё рисует? Видит ли он этот свет в других? Помнит ли тот закат? Её улыбку? Их молчаливое обещание в патио? Эта мысль — тонкая, как паутинка надежды — единственное, что согревает её в этой бесконечной зиме ожидания. Она закрывает тетрадь. Благоговейно, словно священную книгу. Прижимает к груди. Частичка его. Частичка тепла. Она глубоко вздыхает, пытаясь собрать себя, вернуться из мира воспоминаний и надежд в пустую квартиру. Завтра снова вставать. Снова надевать маску мисс Купер. Снова жить… без него. И тут — стук. Тихий. Почти нерешительный. Совсем не похожий на обычный стук соседей или доставщика. Она замирает. Сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться часто-часто, как пойманная птица. Кто это может быть? Так поздно. В дверь её квартиры никто не стучал так уже… вечность. Может, показалось? Нервы. Усталость. Вино. Снова стук. Чуть настойчивее. Но всё так же осторожно. Неуверенно. Холодок пробегает по спине. Не страх. Что-то другое. Иррациональное предчувствие, которое витало в воздухе весь этот странный день — мальчишка Скотт, майор в маске по телевизору, её собственные мысли о нём… Нет. Бред. Она сошла с ума от одиночества и ожидания. Наверное, соседка снизу опять забыла ключи. Она не хочет вставать. Не хочет разбивать эту тишину, это хрупкое равновесие вечера. Может, сделать вид, что никого нет дома? Что она спит? Она плотнее сжимает тетрадь в руках. Третий стук. Теперь увереннее. Кто-то ждёт. Кто-то знает, что она здесь? Чёрт. Она поднимается с дивана. Ноги слегка дрожат. Бокал с недопитым вином остаётся на столике. Она медленно идёт к двери, прислушиваясь. За дверью — тишина. Только стук её собственного сердца в ушах. Что-то внутри — инстинкт копа? Женская интуиция? Или просто отчаянное, безумное желание, чтобы этот стук означал… невозможное? — заставляет её пренебречь всеми правилами осторожности. Забыть про глазок. Она просто… поворачивает замок. Щелчок кажется оглушительным. Тянет дверь на себя. Время застывает. Он. — Привет, Ханна. Его голос. Хриплый. Чуть надтреснутый. Но его. Голос, который она слышала во снах. Голос, который, как ей казалось, она никогда больше не услышит.