Не один

Полночи смеялся, полночи плакал, полночи ловил стрекоз Я так испугался, что ты исчезнешь и снова к тебе приполз © С. Ананасова *** — Святые семеро, ну не смотри на меня так, — говорит какая-то женщина, проходя мимо Кайи на очередном балу в честь фамильного празднества. Она толкает Кайю плечом как будто случайно и проходит дальше, а Кайя замирает, старается дышать. Что-то такое стало привычным за два года, но сегодня явно было чересчур. В конце концов он затерялся за юбками и усмешками, спрятался в тенях от занавесок, слушая, как чужие, совершенно незнакомые люди говорят о том, что за неприятность для мастера Крепуса — пригреть какого-то оборванца, да так неудачно, так внезапно, слишком добрый он человек. Шёпотки совершенно не скрываются сейчас, как это было поначалу, никто даже не пытается играть с ним в вежливых людей, когда замечает; продолжает прямо при нём, наверное, обозначая так досадливость самого его существования. Кайя оглядывается в светлом коридоре, наполненном людьми, и незаметно для всех протискивается, проскальзывает к выходу и чёрным коридорам, для гостей запретным. Он уже почти совсем сбегает, когда сталкивается с Дилюком прямо в дверях, разделяющих шум и тишь, приглушённый свет ламп и темноту. Рыжие пряди Дилюка вспыхивают в оранжевой пыли, когда он едва не подскакивает к Кайе, будто они не виделись совсем недавно. — Кайя, вот ты где! Куда ты вечно пропадаешь? Кайя мнётся и отводит взгляд, глупо улыбается и судорожно пытается что-то придумать — ничего не выходит, и мысли утекают сквозь пальцы песком. — Ну и ладно, — отмахивается Дилюк, тут же хватая его за руку. — Пойдём уже. — Стой, я… — Что? Они уже вновь вошли в шумную залу. Кайя на секунду задыхается, пропускает три удара сердца, а потом опять улыбается, сжимая крепче ладонь Дилюка в ответ. — Ничего. Дилюк вдруг смеётся и убегает куда-то, тащит его за собой, и Кайя смиренно идёт следом. Какие-то дети, мальчик и девочка, встречаются им, весело приветствуют Дилюка, но, видя Кайю, девочка сдержанно кривится, мальчик хмыкает высокомерно, совершенно нерадушно при том усмехаясь, когда они подходят ближе. Дилюк, кажется, не замечает этого. Кайя игнорирует резкую боль от сжавшихся на его запястье пальцев. — Зачем ты привёл этого оборвыша? — мальчишка ничуть не стеснялся своей грубости и выказывал всю свою неприязнь излишне прямо. Выглядело даже немного деланно. Перенял от взрослых? Улыбка Дилюка на секунду дрогнет — Кайя не видит, но чувствует, как один уголок его губ ползёт вверх, изгибаясь не в ровной улыбке, а скорее нехорошей усмешке, но лишь на мгновение. Затем он хмурится, а Кайя вздрагивает и едва не морщится от боли в руке, Дилюк будто неосознанно пытался сломать ему кости, так сильно он сжимал его. И Кайе, если честно, всё равно на слова этого мальчика, когда он видит Дилюка вот таким, дрожащим от прилившей к щекам злости, ему становится почти совершенно плевать на слова всех этих людей в принципе. Дилюк подаётся вперёд, набирая в рот побольше воздуха, но Кайя угадывает его быстрее, аккуратно ловит за руку вновь, и Дилюк оборачивается. В его глазах плещется замешательство. Кайя смотрит на него и опять улыбается как-то непривычно разбито. — Не надо, Дилюк, — просит он, и Дилюк со свистом выпускает воздух. Мальчишка победно вскидывается, девочка позади него манерно ведёт плечом. Наверное, брат и сестра. Слишком похожие жесты, слишком похожее к нему отношение — наученные одним родителем, дети перенимают всю его волю и исполнение. Дилюк всё ещё напряжён, его плечи подрагивают от бессильного гнева, но он не решается больше выступать вперёд. Мальчишка перед ним морщит нос и всё его существо будто говорит само за себя, неслышно выплёвывает: «трус». А Дилюк нисколько не умаляет чести, и отвечает твёрдо и тихо: — Он мой брат, гадёныш. И уводит Кайю подальше отсюда. Вечером, спрятавшись ото всех гостей на кухне, они клянчат у измотанной Аделинды пряники, и когда Дилюк смешит Кайю, набив ими рот, не успевая заглатывать молоком, он думает, что для Кайи это действительно ничего не значило, а если так, то всё, наверное, хорошо. То, что хорошо ничего не было, Дилюк обнаруживает чересчур запоздало. *** Ночь пахнет сыростью из раскрытого окна и звучит стрекочущими светлячками, потухшими люстрами, всегда долго потом потрескивающими. После празднеств усталость накатывает всегда троекратно, но именно поэтому Дилюк никогда не спит в такие дни. Было в этом что-то интригующее, скребущее предвкушением — не спать, пока сам не заметишь, как глаза схлопнутся. Было в этом что-то испытующее: как долго он сможет держаться? Было в этом что-то; слушать стрекоз и ловить шепотки стен, всматриваться в тени, тянущиеся сквозь отверстие под дверью. Сегодня впервые такая ночь после празднества, когда Дилюк знает: он может провести её не в одиночку, может тешить себя любопытством вместе с Кайей. Босой, в одной рубашке, ему холодно ступать по полу, но это и будоражит сознание, взвинчивает его до предела. Будто он совершает что-то запрещённое. Так интересно. Дилюк старается не скрипеть половицами, и отмахивается от мысли вернуться за подсвечником. От двери его спальни до двери спальни Кайи, наверное, не больше пяти шагов, но Дилюк преодолевает это расстояние медленно, крадучись, по чуть-чуть. В голове грохочет собственный пульс, сердце будто бьётся о стены, на которых его тень дребезжит и, неестественно длинная, замирает, когда замирает и сам Дилюк. За шуршанием одежды и поступью собственных шагов он сначала не слышит, пытается понять, что за задушенный звук только что уловил. Однако, звук повторяется, и Дилюк различает в этом что-то отдалённо похожее на всхлип. Он тихонько стучится и, не дожидаясь ответа, заглядывает внутрь, закрывает дверь за собой. — Кайя? Кайя вздрагивает, на секунду вжимается лицом в собственный рукав, а потом поворачивается к нему. Дилюк уже возле его кровати, ладошками сжимает одеяло и не решается залезть к нему. Кайя оборачивается, но не отвечает. Дилюк и не предполагал этого. Кайя вдруг пытается улыбнуться, но выходит откровенно плохо, его губы дрожат, их уголок дёргает вниз; ресницы взмокли и слиплись — Дилюк так близко, что может пересчитать их все по одной, — это видно даже в лунном свете, едва достигающем их. И эта хрупкая улыбка выглядит разбито. — Кайя, — повторяет Дилюк его имя так, будто на свете не осталось других слов. Кайя по-прежнему не отвечает, молчит и поджимает губы. — Расскажи, — просит Дилюк, окончательно забираясь к нему в постель. Кайя мнётся и теребит пальцами простыню, и это выглядит так, будто Кайя пытается скрывать боль. И, наверное, у него бы получилось, будь это не Дилюк. Кайя на самом деле не плакал. Он никогда не плакал, Дилюк знает. И даже сейчас, хоть ресницы его действительно дрожь сплошная, а в радужке озера гладь блестящая, слёзы не польются по щекам Кайи, он не позволит себе. — Я… Ну, знаешь, то, что ты сказал тому мальчику сегодня… — наконец, неуверенно произносит Кайя. Дилюк поджимает губы. Смотреть на Кайю вдруг становится тяжело — глаза щиплет и они будто закрываются сами собой, становятся такими горячими и… Будто он сейчас… Но Кайя продолжает, будто ему не тяжело говорить: — Спасибо, я… просто терпел бы, наверное. Оно того не стоило, — быстро прибавляет, — я уже привык. Кайя отводит взгляд, когда говорит, но потом возвращает его, и его рот резко захлопывается, но тут же открывается снова. Рука его тянется к Дилюку, но не касается — он никогда не трогает без разрешения. Дилюк не понимает, почему, мысль о том, что он сейчас сам разревётся, была настолько быстрой в его голове, что он даже не успел её додумать. Он словно и сам не ожидал этого, но в итоге… Да, он льнёт к руке Кайи, протянутой к нему, и чувствует, как его слёзы аккуратно стирают с щеки большим пальцем. — Что ты вдруг… — лепечет Кайя, — почему ты плачешь, Дилли? То, что Кайя вдруг позволяет себе это интимное прозвище, которым иногда звал Дилюка Крепус, и то, как всё в итоге оборачивается так иронично — это ведь Кайя должен плакать, а не он — причины, почему Дилюк вдруг хочет смеяться, смеяться, смеяться. Но онемевшие скулы получается растянуть только в неважную, но искреннюю улыбку. Дилюк чувствует себя настоящим старшим, когда журит его: — Ты никогда не должен относиться к этому так, ты мой младший брат, Кайя. Мы семья, — выдыхает Дилюк. — ты никогда больше не будешь один, потому что я здесь, чтобы защищать тебя. Глаз Кайи блестит ещё больше, Кайя щурится и смотрит так любовно благодарно, что Дилюк позволяет себе взять его руки в свои, отняв их от своего лица, которого Кайя всё ещё нерешительно касался. — Ты ведь всегда сделаешь то же самое, Кайя. Не стоят того только его гадкие слова, — и Дилюку почти хочется дать ему несильный щелбан, но Кайя кажется ему таким хрупким, что он может только добавить чуть больше возмущения в свой голос. — Я бы помыл ему рот с мылом, если б мог! — но заканчивает всё равно шутливо. И теперь Кайя ещё на пару секунд замирает, потом обмякает назад и улыбается ему. Дилюк внезапно ловит себя на мысли, что задушил бы его в объятиях, что, в общем-то, без всякого стеснения и делает, выбивая из Кайи весь воздух вместе с его удивлённым вздохом. А сам смеётся: — Ты такой дурак, Кайя. Кайя, наверное, разрыдался бы по-настоящему, но сейчас он тихо смеётся вместе с Дилюком и, кажется, всё так, как и должно быть. Потому что Кайя верит: он никогда больше не будет один. А повеселиться… Они теперь смогут в любую другую ночь после праздника.