Часть 1

Камин вспыхивает столпом искр, когда полусгоревших поленьев касается кочерга. Ла Борд слишком долго шевелит тлеющие дрова: металл успевает накалиться до ярко-оранжевого; нестерпимый жар грозится добраться до ручки железного прута и обжечь беззащитную кожу ладони. В ушах всё ещё стоит мерный грохот экипажа. Жан на мгновение закрывает глаза, мысленно воскрешая в памяти недавнее воспоминание; оно, словно нежнейший шлейф, парит перед ним, окутывая мягкими краями ссутуленные плечи. Он успел забыть, какого это: снова быть рядом с ней. Сидеть плечом к плечу и хранить молчание, пока Жанна, изредка отрываясь от созерцания видов, поворачивается к нему со смешливой, но искренней улыбкой. Сколько часов они проехали за всё то время, когда он сопровождал её? Когда их король был жив, и Ла Борд вслепую мог пройти давно выученный маршрут: от его покоев до пристанища мадам Дюбарри. От камина дохнуло жаром; Жан-Бенжамен, распахнув глаза, вернулся в еле освещённую гостиную. Сегодня никакой улыбки на таком родном для него лице не было. Или, возможно, он просто её не заметил: в карете стояла кромешная темнота, и единственной опорой служило осязание. Тогда, увозя Жанну прочь от монастыря и ощущая давление её пальцев на рукаве камзола, он размышлял лишь об одном: с той секунды, как Дюбарри покинула Версаль — покинула его — Ла Борд не жил. Это походило на затянувшийся дурной сон: смерть Сира, восхождение на трон Луи XVI и последовавшие за этим бесконечные прошения со стороны Жана к молодому монарху. Он понимал, что придётся ждать: слишком жив был в памяти королевского двора тянущийся годами скандал. И ожидание, словно яд, день за днём отравляло всё его существо, медленно превращая Ла Борда в тень бывшего себя. Грех — так назвали Жанну перед тем, как выдворить из дворца. Обуглившееся полено треснуло, рассыпая палящие искры сквозь каминную решётку. Однажды он уже склонялся перед этим очагом, а за его спиной, расположившись на креслах, сидели двое, увлечённо занимаясь рисованием с натуры. — Вы здесь, — неожиданно раздался тихий голос. Ла Борд поспешно поднялся с колена, оборачиваясь к вошедшей. Жанна застыла в дверях, будто не решалась войти; её чёрное платье сливалось с полумраком комнаты, который невозможно было разогнать свечами и камином. Она всё ещё носила траур. По королю? По сыну? Сжав губы, Жан-Бенжамен осознал, что до сих пор сжимает в руке кочергу. — Простите меня, — он вернул прут на кованую подставку и, не сводя взгляда с Дюбарри, поклонился ей. — Я хотел подготовить замок к вашему возвращению. Несколько секунд Жанна смотрела на его прямую, как палка, фигуру в неясных отсветах камина. На короткий миг уголки её губ дернулись; сжав в пальцах подол платья, она прошла вперёд, шелестя юбками по паркету. — И вы подготовили, — Дюбарри остановилась перед ним, опуская ладонь на скрытое тканью камзола предплечье. — Не извиняйтесь. Жанна не убрала руку, пока не дождалась от него короткого кивка. Помедлив, она шагнула дальше, к очагу, машинально проведя ладонью по мраморной каминной полке. — Знаете, — начинает она, и Ла Борд незамедлительно поворачивается. — Я до сих пор не могу поверить, что вернулась. На мгновение в гостиной повисает тишина: треск поленьев и вой ветра за окном овладевают залом в противовес гнетущему молчанию. Будто загипнотизированный, Жан-Бенжамен отрывается от стены и ступает за ней, неосознанно шагая в такт с чужими туфлями. — Мадам?.. — Ла Борд не договаривает вопрос. Пламя, заворожившее Дюбарри, вспыхивает в последний раз; тлеющие дрова постепенно превращаются в угли, а Жанна, не поднимая глаз, поясняет: — Иногда коридоры Лувесьена кажутся слишком большими, — она, наконец, оглядывается, и в голубых радужках пляшут отблески свечей. — Не находите? На это пространное заявление Жан-Бенжамен лишь неопределённо склоняет голову; только через минуту до него доходит истинный смысл её слов. — Понимаю, мадам. Келья выглядит несколько проигрышно в сравнении со здешними павильонами. Сердце пропускает удар, когда до ушей долетает тихий смешок Жанны. Сглотнув, Ла Борд продолжает: — Но я уверен, что вы скоро привыкнете к стенам замка. «Однажды они уже были Вашими», не добавляет он. «Вы там, где принадлежите по-настоящему». Жанна отходит от камина. Она смотрит на Ла Борда чистым, незамутнённым взглядом: подобным образом Дюбарри глядела на него в той, прошлой жизни, во время их замысловатых занятий. Голубые глаза источали мимолётную радость, когда ей удавалось выучить распорядок дня во дворце или сыграть гамму Фа-диез мажор, ни разу не сфальшивив. — Мне очень этого не хватало, — вдруг произносит Жанна и, видя его вопросительно поднятые брови, улыбается. — Этих галантных острот. Вы знаете, Ла Борд. Его «острот»? Отвернувшись, Дюбарри одним плавным движением опускается на софу. Она, не обременяя себя манерами, с наслаждением откидывается на обитую тканью спинку и смотрит на Жана–Бенжамена так, словно ждёт, что он присядет рядом. Ла Борд невозмутимо продолжает стоять перед ней, по привычке сжав пальцы в изящном жесте. Неожиданно на лицо Жанны ложится тень: она будто сбросила с себя покров, обнажая подлинные эмоции, терзающие её. — Расскажите мне, — просит она, и что-то внутри Ла Борда сжимается от одного только тона её голоса. — Что происходит при дворе? Жан ошеломлённо открывает рот; он, забыв об извечной сдержанности, делает маленький шаг в сторону мадам, напряжённо размышляя над подобающим ответом. Наконец, Ла Борд замирает подле неё и, невинно подняв брови, произносит: — Вас интересуют новости до или после того, как меня оттуда попросили? В тот же миг в его ладонь вцепляется рука; Жанна сжимает чужие пальцы с выражением необыкновенно грозным. — Сожалею, — шепчет она, глядя на Ла Борда. — Они потеряли лучшего камердинера и прекрасного друга. Ветер на улице усиливается; тонкие стёкла еле слышно дрожат под налетевшим порывом, а Жан-Бенжамен не спешит высвобождать руку. Ему чудится, что гостиная и не комната вовсе, а тёмная пещера в обрамлении неровного света факелов, и оба они заперты внутри, словно узники. — Не стоит, мадам, — отвечает он, силой воли подавив странное видение. — Король сам выбирает своих слуг. Бесконечно долгие секунды утекают прочь, пока Ла Борд решается продолжить: — Можно сказать, юный Людовик не совсем жалует старое окружение своего деда. В глазах Жанны таится нескрываемое любопытство, сияющее ярче всех свечей в зале. — Хотите сказать… Ла Борд берёт на себя дерзость перебить её. — Королевство в долгах, мадам, — он невесомо шевелит пальцами, убеждаясь, что ладонь Жанны всё ещё держит его. — Многие до сих пор обвиняют в этом вас. Дюбарри закидывает голову назад и неожиданно заливается смехом, будто ей только что рассказали занимательную шутку. В тусклом освещении её открытая шея походит на голое полотно холста. — Приятно знать, что меня ещё помнят, — подаёт голос Жанна и, наконец, мягко отпускает руку Ла Борда. — Это несправедливо, — к её удивлению, ожесточённо заявляет Жан-Бенжамен. — Обвинять одного человека в пороках целого сословия. Вы не виноваты в том, что, — он отстраняется, и лёгкие отчего-то начинают гореть. — Вас любили. И делали подарки, соответствующие этой любви. Не дожидаясь чужого ответа, Ла Борд тревожно шагает к окну; собственная ладонь, словно и не принадлежащая ему, сама собой сжимается в кулак. — Боюсь показаться бестактным, но меня не покидает ужасное чувство… Беспокойства. Страха за Вас. Не в силах произнести это вслух, Жан лишь изнурённо склоняет голову; он не слышит шагов позади себя. — …Будто с вами может что-то случиться, Жанна, — Ла Борд машинально касается створки окна, проверяя, плотно ли оно закрыто. — Понимаю, вы только вернулись из ссылки, но, возможно, лучшим вариантом будет уехать?.. — он осекается, понимая, как глупо, грубо звучат его слова. — Кхм, в путешествие. Увидеть другие страны. Быть может, вы хотели бы… — Ла Борд, — зовёт его тихий голос. Сумрачное небо давно заволокло облаками, но лишь сейчас на прозрачном стекле осели первые капли моросящего дождя. В слабом отражении Жан-Бенжамен замечает своё бледное лицо, больше походящее на восковую маску. В подрагивающих огнях свечей этот чужеродный лик будто начинает таять, искажаясь до неузнаваемости. Моргнув, Ла Борд неверяще опускает ладонь на собственную щёку. — Жан, — чужая рука касается спины. Дюбарри мягко, но настойчиво поворачивает его к себе, заглядывая в карие глаза. Их выражение, очевидно, сбивает её с толку, вынуждая взять Ла Борда за рукав и потянуть обратно, к огню и свету. — Сядьте, — кивнув на кресло, она оборачивается. — Ну же? Садитесь. Вы выглядите уставшим. Не сопротивляясь, он выполняет чужую просьбу; мягкая обивка кресла приняла его долговязую фигуру и, казалось, слегка заглушила распалившийся пожар душевных метаний. «Временно», отмечает про себя Жан-Бенжамен. Глядя на его нахмуренное лицо, Дюбарри сокрушённо качает головой. — Перестаньте волноваться, — доверительно шепчет Жанна, снова садясь на софу. — Я уверена, никто не будет строить мне козни. Мы больше не в Версале. Она дружелюбно усмехается, поймав его полный сомнения взгляд, и поправляет выбившуюся из причёски тёмную прядь. — Дорогой де Ла Борд, Франция — мой дом, — с каждым её словом внутри него всё сильнее натягивается невидимая струна. — И я не хочу сбегать. К тому же, — Жанна оглядывается вокруг, различая в полумраке контуры гостиной. — Здесь все мои воспоминания. Ла Борд смотрит в голубые глаза и видит вместо них воды Гранд-канала, отражающие небо в особенно солнечные дни. — Здесь вы, — просто заканчивает Жанна. На периферии слуха оседает шелест разразившегося ливня. Отвернувшись, Жан-Бенжамен спешит направить взор в камин: угли тлели, напоминая светящиеся кошачьи глаза. Он стискивает вспотевшими ладонями ручки кресла и лишь спустя бесконечно долгую минуту мельком глядит в сторону Жанны — только чтобы встретить чужой прищуренный взгляд. Дюбарри, хитро улыбаясь, смотрела на него, будто видела в Ла Борде что-то ещё, помимо осторожного волнения и немногословности. — Мадам? — спрашивает он в попытке скрыть смущение. — Месье? — склонив голову, задорно вторит ему Жанна. Она неожиданно поднимается; три лёгких шага, и перед Ла Бордом возникает подол чёрного платья. — Надеюсь, вы планируете остановиться в Лувесьене? Дождь забарабанил по стёклам с новой силой, и Жан-Бенжамен, сглотнув, порадовался, что уже сидит: в противном случае вопрос окончательно выбил бы почву у него из-под ног. Дюбарри стояла над ним, терпеливо ожидая ответа, и в уголках её губ таилась привычная, такая знакомая улыбка; Ла Борд еле удержался от того, чтобы растерянно отвести взгляд. — Не хочу стать для вас непрошенным гостем, — глухо произносит он, ожидая, что Жанна понимающе кивнёт и, отступив к очагу, позволит ему проститься. Она не отходит. Напротив, Дюбарри шагает ещё ближе, сокращая и без того крошечное расстояние между ними. — Почему непрошенным? — с удивлением произносит она. Жан-Бенжамен не знает, что ответить; он лихорадочно сжимает деревянные подлокотники до тех пор, пока пальцы не белеют. — Ла Борд, вы единственный, кого я хочу видеть рядом, — ладони Жанны опускаются на его плечи, плавным движением стряхивая несуществующие пылинки. — Без вас мне будет до ужаса тоскливо. Она тут же качает головой, будто произнесённые слова шли вразрез с её настоящими мыслями. — Жан, я больше ни дня не выдержу в одиночестве, — заявляет Дюбарри, и эта просящая интонация режет сердце больнее самого острого лезвия. — Умоляю вас, останьтесь. Тонкие руки скользят по ткани камзола, задевают белый воротник, дотрагиваются до голой шеи и, наконец, мягко сжимают его щёки. Кончики пальцев воздушно касаются лица, и вопреки здравому смыслу Ла Борду чудится, что они вернулись в день их прощания. Как и тогда, его горло опутывает невидимой колючей лозой, которая не позволяет сказать нужные слова. Не позволяет сказать ничего. Он способен лишь закрыть глаза, подсознательно ожидая, что фигура перед ним испарится, стоит только неосторожно пошевелиться. Но Жанна не исчезает. Тёплые ладони всё ещё обхватывают его лицо, и тонкий слух улавливает чужой выдох: — Посмотрите на меня. Набравшись смелости, Ла Борд поднимает взгляд. Теперь её глаза похожи на потемневшее после заката небо; Жанна довольно кивает, и длительный шторм внутри него мгновенно сменяется на безоблачный штиль. — Не грустите, друг мой, — она ободряюще гладит его по щеке, прежде чем отпустить. — Идём, я попрошу слуг приготовить комнату. Дюбарри поворачивается, чтобы взять стоящий близ софы подсвечник, и Жан-Бенжамен торопится подняться вслед за ней. В следующую секунду ему протягивают резной канделябр; крохотное пламя дрожит, но глаза Жанны горят ярче тысячи свечей. — Не спускайтесь, — просит он, прежде чем забрать подсвечник из её рук. — Я сам предупрежу слуг. — О, — Дюбарри ошеломлённо поднимает брови. — Что ж, тогда… Она тянется к лицу Ла Борда; мягкие губы невесомо касаются его скулы. — Доброй ночи, месье, — Жанна улыбается. — Вы же знаете, что нам всё равно идти по одному коридору? Он знал. *** Утро разогнало даже самые глубокие тени, ночью казавшиеся живой, движущейся материей; теперь светлые комнаты замка источали такой блеск, что невольно хотелось щуриться, отводя взгляд от залитых солнцем окон. Ла Борд, не сумев избавиться от привычки вставать засветло, бесцельно мерил шагами гостевую спальню. С самого момента пробуждения им овладело необычное волнение — совсем не такое, как прошлым вечером. Душа не тяготилась дурным предчувствием; не было в ней и сомнений, неприятных воспоминаний и страха. Во сне он будто очистился, впервые за долгое время осмелившись дать жизнь внутренним порывам. Не давить их в зародыше, а позволить расти вверх, тянуться к небу и проплывающим по нему белым облакам. Застыв у высокого окна, Жан с внезапным изумлением осознал: чтобы вновь почувствовать себя живым, достаточно присутствия всего одного человека. Говоря о привычках: вероятно, отвыкнуть от раннего подъёма после монастыря тоже бывает трудно. Он шагал по коридору и невольно вспоминал, как ночью на стенах играли тёмные силуэты, подёрнутые пламенем одинокой свечи. Дверь в комнату Жанны выросла перед ним слишком стремительно. Насколько бестактно будет заявиться к ней вот так? И под каким предлогом? Подивившись собственной наивности, Ла Борд, хмурясь, с глухим звуком стукнулся лбом о деревянную панель. «Стоило снова увидеть вас, и меня тут же покинули мучительные терзания». «До вчерашнего вечера я лишь медленно умирал». «Жанна, я не смел сказать об этом раньше, но вы нужны мне». Нужны. Мгновение, и дверь с тихим скрипом открывается. — Что вы делаете? — спокойно спрашивает Жанна, замерев в проёме. Ла Борд понимает, что застали его в положении крайне нелепом. Он спешит выпрямиться, но стоит взгляду скользнуть по чужому наряду, как Жан-Бенжамен растерянно останавливается. Мадам Дюбарри одета в белое платье. Летящее, воздушное, своими оборками напоминающее скорее лепестки цветов, чем предмет одежды. Насколько мило глазам её облачение, настолько же горько было вспоминать о нём в бессчётные дни разлуки. — Месье де Ла Борд, вы в порядке? — Жанна, протянув руки, делает к нему осторожный шаг, словно боится спугнуть. — Скажите честно, вы ходили во сне? Вся потаённая смелость в один момент куда-то улетучилась. — Я… — бормочет он в попытке произнести хоть слово. — Жанна, я… Его настойчиво хватают за рукав и, мягко хлопая по предплечью, ведут в комнату. — Не расскажите, как вам спалось? — Дюбарри садится за туалетный столик. Из всех возможным принадлежностей на нём стоят лишь кувшин с водой и небольшой том античной поэзии в кожаном переплёте. Ла Борд, увидев в зеркале собственное отражение, волнительно прячет руки за спиной, словно ему есть, что скрывать. — Замечательно, мадам, — искренне отвечает он. Кажется, Жанна остаётся удовлетворена его короткой репликой. Её ладонь тянется к небольшому ящику, доставая резной гребень, и совсем на миг в голубых радужках оседает жуткая, невыносимая пустота. Так она смотрела на весь мир после смерти сына, будто никто и ничто не сможет вновь зажечь когда-то горящий взгляд. При виде этого страшного призрака прошлого Ла Борд, не в силах стоять в стороне, бросается к ней, аккуратно забирая расчёску из тонких рук. — Вы позволите?.. — запоздало уточняет он и, не закончив предложение, получает согласный кивок. Гребень скользит по волнистым, густым волосам; длинные зубья тонут в тёмно-каштановом полотне, среди которого серебрится тонкая прядь, а Жанна вдруг произносит: — Знаете, в моей комнате было только одно окно, — тон её голоса сквозит прохладным ветром, и на секунду Ла Борд отрывается от своего занятия. — Оно выдолблено под самым потолком, и заглянуть туда невозможно, даже если встать на что-то. Жан-Бенжамен слушал чужую речь и ощущал, как по загривку бегут крошечные мурашки. — Даже солнца из него почти не видно, — продолжала Дюбарри, опустив руку на столик. — Я могла рассмотреть в нём только клочок неба. Она запинается, будто эти воспоминания возвращали её в тесную келью. — Так вот, я представляла, что в один день выхожу из этих скучных стен, — Жанна шумно выдыхает, слегка повернув голову к высоким окнам спальни. — Вижу перед собой поля, лес и просто бегу. Вперёд, не важно, куда. Бегу так долго, пока у меня не заканчивается воздух в груди, но даже тогда я не останавливаюсь. Его рука машинально скользит к ящику, выуживая оттуда белую ленту. — Вы свободны, Жанна, — Ла Борд встречается с ней взглядом в отражении зеркала. — Неволя больше не имеет власти над вами. Бесконечно тянущиеся, как мёд, секунды она смотрит в его карие глаза. — Вы правы, — наконец, произносит с улыбкой Жанна, сбрасывая тревожную пелену. Подняв ладонь, она сжимает запястье Ла Борда, не давая завязать ленту. — Пожалуйста, оставьте нижнюю часть распущенной, — просит Дюбарри. Жан-Бенжамен, подчиняясь, отпускает собранные волосы, позволяя тёмной копне свободно лежать на её плечах. После завтрака он нашёл Жанну на крыльце у спуска в сад. Солнце поднялось достаточно высоко, чтобы высушить росу и мелкие лужи, тем самым стерев последние напоминания о ночном дожде. Дюбарри, не видя его из-за спины, глядит вдаль, куда-то сквозь ограды и опушки деревьев. Вновь увидев воздушные оборки, Ла Борда посещает до невозможности безрассудная, но странно уместная мысль. Он никогда не решился бы на такое сам, однако присутствие Жанны словно передало ему частичку её потускневшего было задора. Беря Дюбарри за руку, он мысленно задаётся вопросом, на что ещё готов пойти ради такого живого, весёлого блеска в её глазах. — Что вы задумали? — заговорщически интересуется она, когда Ла Борд, спустившись на ступеньку вниз, тянет Жанну за собой. Впрочем, его многозначительное молчание не мешает ей последовать за ним. Лишь на лужайке, обернувшись к Дюбарри, он делает резкий шаг в сторону пролегающих между высоких кустов дорожек. — Бежим, — коротко шепчет он, и под поражённым взглядом Жанны снова шагает вперёд. Она, будто не веря ему до конца, несмело ступает по зелёной траве. Ловит его кивок и опять, уже быстрее, делает порывистый шаг. В последний раз Дюбарри оглядывается на Ла Борда, прежде чем, стиснув его ладонь, устремиться в глубину сада, с каждой секундой всё больше набирая скорость. Как суматошно, как глупо и как же потрясающе ощущалась эта погоня за ветром; должно быть, лишь давным-давно, в детстве, Жан-Бенжамен в последний раз носился так: чтобы в ушах свистело, по лицу били потоки воздуха, а впереди, как видение, мелькала облачённая в белое фигура, подстрекая бежать ещё быстрее. Ему чудится, что они, прямо как в фантазии Жанны, давным давно покинули и замок, и его окрестности, а впереди только небо и бескрайний горизонт. Правда, ландшафт был далеко не такой идеальный, как представлялось ему ранее; споткнувшись о выпирающий из земли корень дерева, Ла Борд падает. Он еле успевает выбросить перед собой руки, чтобы избежать столкновения с землёй; колени больно врезаются в гравий дорожки, и лишь сейчас Жан замечает, что, в сущности, пробежали они всего ничего. Главное здание виднеется за редкими деревьями, вокруг — клумбы и розовые кусты, а перед глазами внезапно возникает подол белой юбки. Жанна, держась за живот, заливисто смеётся. Она наклоняется, скрывая лицо за выбившимися прядями, и протягивает ему руку. — Поднимайтесь скорее, — прерывисто дыша, говорит она, и Ла Борд, утерев лоб, хватается за её ладонь. Сердце всё ещё загоняется в темпе prestissimo, когда лицо Жанны утыкается в его тяжело вздымающуюся грудь. — Вы никогда не перестанете меня удивлять, — сообщает Дюбарри, смыкая ладони у него за спиной. Головокружение берёт вверх, и Ла Борд отстранённо думает, что сейчас упадёт во второй раз. К полудню Жанна просит его присоединиться к ней на прогулке; выставив в саду мольберт, она грациозно кивает на стоящее напротив кресло. — Но я не натурщик, — замерев перед ней, говорит Ла Борд. — А я не художник, — наклонив голову, парирует Жанна. — И всё же, присядьте. Налетевший ветер шевелит макушки деревьев и поднимает упавшие на лужайку листья. Жан-Бенжамен садится в кресло, вопросительно глядя в голубые глаза. — Расслабьтесь и не шевелитесь, — дружелюбно приказывает она, вытаскивая на свет художественные принадлежности. Тихо вздохнув, Ла Борд опирается о мягкую спинку; он опускает руку на подлокотник и отрешённо размышляет: неужели она находит его достойным рисования предметом? Тихий шорох угля по бумаге отчего-то успокаивающе действовал на разум, и Жан-Бенжамен, сам того не заметив, забылся в безмятежном шуме. — Я закажу ваш портрет, — говорит Жанна, молниеносно вырывая его из омута мыслей. Он поражённо стискивает ручку кресла. — Но зачем? — спрашивает Ла Борд, наивно полагая, что чужое предложение было не более, чем шуткой. — Как зачем? — вновь вторит Дюбарри, заштриховывая линии на листе. — Чтобы повесить в гостиной. Все мои посетители непременно захотят полюбоваться вашим точёным профилем, Жан. Озвученное до сих пор кажется ему розыгрышем. — При всём уважении, — кивает он, слегка наклонившись вперёд. — Не считаю это необходимым. Жанна лишь изгибает бровь и ещё увлечённее, чем прежде, принимается растушёвывать тени на портрете. — Тогда позвольте закончить хотя бы мне, — просит она, усаживаясь за мольбертом поудобнее. — Голову левее, пожалуйста. Сжав губы, Ла Борд поворачивается. Взгляд скользит по кустам, изгородям и мраморным статуям, спрятанным среди зелени сада. — Ещё левее, месье, — с серьёзным тоном говорит Дюбарри. — Да, вот так. Смотрите на ту огромную вазу и не отрывайтесь. Солнце, выглянувшее из-за облаков, на мгновение ослепило Жана. Он сощурился, чувствуя, как к глазам рефлекторно подступают слёзы, и, неожиданно для самого себя, произнёс: — Если вы хотите мой портрет, то я готов часами сидеть перед художником, — шорох бумаги тут же затих, но Ла Борд, не слыша этого, продолжил. — Я готов на всё, только скажите. И, Жанна, если вы попросите, то я пойду за вами куда угодно. И… — он стискивает зубы, не смея отводить глаза от злосчастной мраморной вазы. — …Без вас я не живу, а только существую, и это невыносимо. Это сродни пытке. Я останусь здесь, если захотите, потому что прощание с вами ощущается как смерть. И, видит Бог, я больше не хочу вас терять. Никогда. Оглушающая тишина, прерываемая лишь свистящим ветром, давит со всех сторон, будто клетка. Рвано выдохнув, Ла Борд опускает лицо: — Мадам, если вы не… На его щёку ложится ладонь. Ещё через секунду Жанна, наклонившись, касается его губ своими. Под порывами ветра из альбома летят листы. Опрокидывается мольберт; на землю падает ящик с красками, кисти и футляр для грифелей. Неторопливо отстранившись, мадам Дюбарри с извиняющейся улыбкой глядит на Ла Борда. — Простите, но для полноты картины вам не хватало румянца. Можно сколько угодно размышлять о цвете её глаз, но они всегда с одинаковым успехом будут прожигать дыру в его сердце. Жан-Бенжамен де Ла Борд думает лишь о том, что второго шанса у него может не быть. Он, обхватив руками лицо Жанны, целует её в ответ.