В облаках

Мой самолёт летел к твоей звезде, Покачивая крыльями в такт ветру, Чтобы найти во снах пути к мечте И запустить видений киноленту… /1 Бегу со всех ног, сегодня я обязан успеть! Дергаю за ручку двери. Закрыто… Досадно, но это не первое мое опоздание в жизни. Немного поразмыслив, что теперь делать, я прижимаюсь к соседней стене и опускаюсь на пол. Становится холодно и противно. Я поворачиваю голову, и взгляд застывает в крохотном окне. Оно расположено в конце коридора, довольно далеко от меня, так что я без труда могу разглядывать опустевшую мостовую. Пасмурный, серый день окутывает город. Угрюмые здания кажутся мрачнее, точно задумались о смысле существования. Стальная опора фонарей тоньше запястья пятилетней девочки, оттого создается ощущения невесомости. Невидимая человеческому глазу рука держит фонари или точка опоры скрыта от нас архитектором-фокусником? Идет легкий дождь. Нет, он не пытается показать всю свою силу и вряд ли устроит хоть самое маленькое наводнение, но предупреждает: «Пора осени пришла». Быть может, город заметит только сырость и грязь, сильные порывы ветра и отсутствие солнечного тепла, но оттого лишь, что осень живет в лесу, и понять ее красоту сможет не каждый. Казалось, и туман говорил о том же. Природа будто сама чувствовала уныние, потому и прятала все краски в листьях ветвистых деревьев, растущих в роще, далеко-далеко от меня… Помню, в один из таких дождливых дней, когда я был еще совсем мальчишкой, папа подарил мне небольшую коробку и тем значительным тоном, который принимал его голос только в серьезных ситуациях, предупредил: «Здесь будут жить твои мечты. Складывай сюда все, что хочешь воплотить». Мои ощущения - двойственны. Я был рад прелестному подарку: синий цвет приятно гармонировал с полосками, блестящий бант красовался по центру крышки, а в самом низу одной из стенок спал динозаврик. Восторгу не было предела, и в то же время чувствовалось смятение. Именно в ту минуту я впервые задумался, о чем действительно мечтаю. И не нашел ответа. Конечно, я мог пуститься в долгие рассуждения о неоднозначности своих желаний, но разве ребенку хочется думать, когда во дворе давно ждут друзья? Решение последовало молниеносно: я положил в коробку две любимые вещи: пленку с фильмом «εὐφορία» и игрушечный самолёт… Вдруг с другой стороны двери послышался грохот, и я очнулся от мыслей. Шум утих быстро, а я уже знал: никто не заметил моего опоздания и не пойдет проверять, сидит ли здесь в ожидании какой-нибудь странный юноша. Глупо и смешно! Однако, забывшись в череде своих мыслей, я не упомянул об этой волшебной двери. Такой вы нигде не найдете и с большой вероятностью никогда не увидите. Не знаю, кто придумал ее, но совершенно справедливо замечу, что только такая и подошла бы. Выглядела она так, точно сделана из дерева мастером старинного замка, и для развлечения гостей или по просьбе взбалмошного короля была выкрашена придворными в синий цвет. «Наверное, за ней скрыта целая Нарния,» - могли подумать случайные прохожие. И едва ли они не оказались правы… Ключ повернулся в замочной скважине. Дверь открылась. Так что же за ней? /2 Дядя Толя вынес картину в коридор и, покусывая нижнюю губу, начал искать глазами ее будущее место. Куда бы… чтобы не вызывала лишних вопросов у прохожих. Неожиданно из-за спины раздалось: «Давайте помогу, Дядя Толя! Доброго здоровья!» Нахмуренные для лучшего сосредоточения брови старичка расправились, он обернулся и увидел перед собой юношу лет 17 с серыми, словно дождливое небо, глазами, кудрявыми волосами, норовившими закрыть лоб, и пухлыми губами, сложившимися в чудесную улыбку. Его рубашка и пиджак показались дяде Толе знакомыми, и он так же добродушно улыбнувшись, спросил: - Вы ко мне обращаетесь, молодой человек? - Разве есть здесь другой дядя Толя, - немного усмехнувшись, сказал я, -да Вы не смотрите так подозрительно, к отцу пришёл. - Так ты Михаила Андреевича сын, получается? - Да, - забирая картину и ставя ее к стене, отозвался я, - Никита. - Не узнал, представляешь? Да и не упомнишь всех, работа такая! Ты здесь давно? Пойдём скорее, сынок. - Не переживайте, недолго совсем ждал. Да и опоздал. - Бывает, как же, мы-то уж и не такое видали. Я вон телефон сейчас напишу, звонить будешь старику, коли понадоблюсь иль придешь поздно. - Спасибо большое, дядя Толя. Так и очутился я за волшебной синей дверью и в поисках папы зашагал по «комнатам». Заглядываю в первую. Война. Беспощадное время, оставляющее после себя множество отзвучавших навек голосов и измученных тяжестью времени сердец. Знающие не понаслышке, что такое голод и холод, солдаты лежат на сырой земле, думая о завтрашнем бое с врагом. Есть цель, прописаны все задачи, благородная миссия стоять за Родину до последней капли крови наполняет грудь мужеством и волей, а на душе тяжело. Кошки скребутся ночью и никак не хотят оставить это занятие, дать собрать последние силы в кулак. Может, седина пробивает не только волосы на голове, но и глаза? Нет, не подумайте, в них нет места отчаянию, но след печали, боли, вышедшей за рамки земного понимания, отпечатался навеки. И ничто, кроме смерти, уже не сотрет его. Эти глаза героя великой страны еще не знают, что война отняла у него самое дорогое, семью, и быть может, только поэтому они движутся. В них проблескивает призрачная надежда… Нет, отца здесь не встретить. Я прохожу в соседнюю «комнату». Старый дом. Кирпичные стены голы, не прикрыты даже тонким слоем штукатурки. Комната пуста, без предметов интерьера и мебели, но в центре располагается красивая винтовая лестница, ведущая к самому потолку. Кажется, она бесконечна. По ней поднимается мальчишка, удивленно задрав голову, очевидно, хочет узнать, куда она ведет. Но лестница не заканчивается, заводит все выше и пробуждает необъятный страх в душе. Зачем он только пошел сюда? Почему не остался там, внизу? И как вышло, что эти ступеньки уже знакомы герою? Будто он уже был здесь когда-то, поднимался по той же лестнице… «Мама!» - кричит напуганный ребёнок и быстрее бежит вверх. «М…мамочка!» - со слезами в голосе пытается выговорить мальчик. И не получает ответа… Нет, отца здесь не встретить. Я прохожу в соседнюю «комнату». Уютная гостиная. В углу на большом круглом столе стоит ваза с красными розами. Четыре стула аккуратно, бережно расставлены вокруг. На белой стене развешены фотографии с прекрасными людьми, излучающими счастье своими солнечными улыбками. Поодаль расположен диван с подушками, до того мягкий и похожий на большое облако, что хочется подольше задержаться в его объятиях. Мужчина в идеально выглаженной рубашке входит в комнату и замирает от негодования. В попытке сдержать вертящиеся на языке ужасные слова врывается и женщина. Она знает: грубым фразам не сорваться с губ и не нарушить ту совершенную картину мира, которую с таким трудом создавала она долгие годы в семье, но обида, точно стрела, метко выпущенная в ее сердце мужем, оставляет разрастающиеся внутри раны. Женщина поворачивается и тихим голосом, почти шепотом, говорит только одно слово: «Некроз…» Мужчина, великий хирург и чуткий преподаватель, молча кивает и опускает глаза… Нет, отца здесь не встретить, но я уже вижу его у двери соседнего павильона. Высокий, статный, папа всегда выглядел отлично и совершенно не походил на человека творческого. Ум и красота сливались в нем в одно чудесное восхищение от каждого плавного жеста сильных рук, от каждого слова, обдуманного и уместно вставленного в речь. Что и говорить, я, знавший с малых лет образ отца и изучивший его до понимания взглядов, все же не мог отвести глаз, видя издали. Как я мечтал стать таким! Его лицо украшала щетина, прямые темные волосы контрастировали с голубыми, цвета морской бури, глазами. Высокий лоб был слегка прикрыт кепкой, незаменимым атрибутом художника и творца, рубашка и пиджак, в точности как у меня, подчеркивали значимость внешнего вида, брюки же отец носил исключительно широкие, других не признавал. В руке его неизменно находился блокнот, любимая вещь, хранившая секреты великого режиссёра! Да, я находился в киностудии своего папы, Михаила Андреевича А., и он шёл мне навстречу. - Доброе утро, пап. - Опоздал? - Да. - Чего же? - Пап, я ошибаюсь часто, ты же знаешь, прости. Будильник забыл включить, - вздохнул я, - последнее время я кажусь себе безнадёжным. Может, так оно и есть? - Как-то раз в детстве - с улыбкой произнёс отец, - мне захотелось посмотреть, как горит мочалка, и я сжёг баню. Много было моментов в жизни, когда я думал, что представляю собой лишь ошибку Бога. Но из тысячи ошибок я всё-таки был собран жизнью в единое целое. И тебя соберут, выше нос! - Да-а, - протянул я. В голове не находилось нужных слов, лишь в глазах светилось обожание и благодарность. Никогда я не чувствовал такой любви к отцу, как в моменты его поддержки. Как нравились мне истории, припасённые словно для любого случая в жизни, печального или радостного, любого нового ощущения, с которым я боялся не справиться в одиночку. Если бы даже все рассказы оказались выдумкой, ложью, мое признание не убавилось бы ни на грамм… Мои рассуждения были прерваны новым вопросом и заставили вернуться к реальности: - Все свои сны узнал? - Нет, пап, мне такое не снится. Но цепляет, это точно. - Последний, который в третьей «комнате» видел, из Австралии привез. - Как ты съездил, пап? - Расскажу, сынок, кратко, за работу пора приниматься. Ну слушай. Приехал я в штат Виктория с Геной, переводчик мой, помнишь? Жара стояла страшная. Мы добирались три дня по пустыне, и, когда прибыли, хотелось скорее лечь и заснуть, не то, что с населением общаться. Мы передохнули часа три. Такой живописной природы я встретить не ожидал, вот и сел сделать пару набросков, пока Гена отсыпался. Ближе к вечеру мы пошли в местное кафе, не зная, чего ждать и на что надеяться. Еще у входа мы почувствовали волшебный аромат крепкого кофе и решили начать знакомство с местного кофевара. Как это часто бывает теперь, мы долго разговаривали, пытаясь объяснить, чего хотим и доказать: мы не мошенники или шаманы. На вопрос про сны он ничего конкретного не ответил да настолько испугался странных иностранцев, что выставил нас из кафе, пригрозив вызвать полицию! Но кофе был очень вкусный, хочу заметить тебе. Из сложившегося мы поняли и еще кое-что… - здесь отец взял небольшую паузу, точно припоминал финал истории, - нам нужно было идти в бар! Действительно, оказалось, что пьяные австралийцы совсем не интересуются, колдуны мы или сумасшедшие, а просто рассказывают все, о чем ни спросишь. - Как же вы запомнили все, наверняка пришлось выпить вместе с собеседниками? - недоумевая допрашивал я. - Актерский талант и блокнот не подвели, - загадочно и довольно улыбаясь, проговорил папа. Видно, ему хотелось растянуть эту фразу и еще раз прожить ту самую минуту, когда дело было сделано и удачный сюжет из сна добыт. - С кем же вы общались, пап? - С одним коренным австралийцем. Зовут его Даниэль. В тот вечер он выпил немного, но это не помешало ему пересказывать нам древнюю легенду о королевстве, из которого когда-то он сбежал. Сказал, что приехал издалека и дабы не называть своего настоящего имени, проник в семью коренных австралийцев и, хорошо им заплатив за проживание и будущие родственные отношения, поселился в их доме и выбрал себе имя Даниэль. Оно казалось ему таким же благородным и величественным, каков был он сам. В новой семье жилось хорошо, но иногда тоска по родным местам прокрадывалась в душу и ела ее изнутри. Тогда бедный Даниэль шел в бар и заполнял образовавшуюся пустоту алкоголем. После этой истории он и рассказал нам сновидение, посетившее его после очередного такого вечера. Впрочем, часть сна ты уже видел в третьей «комнате». - Ты думаешь, он сказал правду? - Сомневаюсь, сынок. Кажется, мы тогда наткнулись на великолепного фантазёра. Однако его сон показался мне правдивым. Знакомым и понятным многим людям. Он заставляет задуматься о стремлении к идеалу. Того ли просит наша душа? И что такое истинное совершенство для человека? Знаешь, я много думал и переосмыслил некоторые вещи, послушав Даниэля. - Расскажи, пап. - Понимаешь, сынок… еще юношей, таким же кудрявым, как ты сейчас, я решил, что смысл моей жизни будет заключён в работе. Тогда я убежден был: мое призвание - ежедневный съёмочный процесс, создание картин, волнующих умы, подталкивающих к выбору судьбы. Этой иллюзией я жил многие годы, восхищённый обманом работал и с каждым годом все больше убеждался в правильности решения. Но услышав рассказ австралийца, я вдруг осознал, что на самом деле в голове моей множество вопросов. Так ли нужен мой идеал людям? Для чего создаются и показываются на экране мои работы? Кто я на самом деле? Учитель, занимающийся просвещением? Художник, показывающий людям образы из подсознания и пробуждающий эмоции и воспоминания? Или случайный прохожий, пытающийся показать зрителям, что знает что-то, понимает, чувствует лучше, чем они? А к тому ли я стремился, то ли выстраивал годами, как героиня того сна? Сейчас у меня есть ответ на все эти вопросы. Но я не произнесу его вслух. Может, и ты задумаешься над этим. И в твоей голове будет иной ответ. Он успокоит тебя. - Ты режиссёр, пап! Самый талантливый из всех, кого я когда-либо знал! - я обязан был показать отцу, что в моей голове давно созрело мнение о его работе. Тут же мысль мелькнула в сознании, я затараторил, - Можно задать тебе вопрос, пап? - Вечером, сын. /3 Я ждал вечера… Я не находил себе места: ходил из угла в угол, думал, решался, подбирал слова…Как же давно хотел я поговорить об этом с отцом! Но все не представлялось нужного момента, я боялся чего-то… Чтобы скоротать эти бесконечно долгие часы ожидания папы, расскажу, как устроена киностудия, ведь она не совсем обыкновенная. За волшебной синей дверью скрываются огромные по величине помещения, целый мир искусства и творческих свершений. «Комнаты», как называет их отец, на самом деле большие по площади павильоны. Чтобы пройти одну такую «комнату» насквозь понадобится не меньше пяти минут. Сложное оборудование, огромное количество камер и установок не раз пугало журналистов и новых работников. «Что за масштабное мероприятие собираются тут проводить? Олимпийские игры нынче в киностудии?» - спросил однажды инспектор пожарной безопасности. Столь большое количество павильонов отвечает требованиям заказчиков. Первые фильмы папы и по сей день славятся популярностью, потому работа не останавливается ни на день, и снимать приходится несколько картин одновременно. За основу сюжета фильма всегда берется сон, услышанный отцом от другого человека. Задача сценаристов - грамотно обыграть сюжет сна: посадить вокруг прочного стержня цветы, способные обвить его - создать историю, бьющую по натянутым струнам души, чтобы сыграть самую пронзительную мелодию на свете. На улице давно стемнело, а я все сидел у окна и ждал папу. Как томительно ожидание… Отец вошёл в комнату. - Пап? - Привет, сынок. Все в порядке? - Да. Хотел поговорить. - Слушаю, - отец был невозмутим. Я знал его таким с раннего детства. В моменты серьёзных разговоров его лицо выражало спокойствие и непоколебимость. - Почему ты решил снимать сны? Тишина на мгновение воцарилась в комнате, отец сел на диван, посмотрел мне прямо в глаза и робко заговорил: - Однажды мне приснилась «Эйфория». На греческом это слово означает «счастье». Это была не то девушка, не то приведение в белых, почти прозрачных одеждах, не касавшихся тела, развивавшихся шлейфом. Безграничная лёгкость в каждом движении, свободная походка приковывали взгляд. Она, Эйфория, спускалась с воздушной лестницы, как ангел с небес. Лица того ангела было не увидать, а может, его и не было вовсе…После того сна я понял, что такое влюбленность. В другой раз мне приснилась твоя мама. В крохотной, но уютной комнатке в таких же белоснежных одеждах сидела моя жена, мать моего сына. Тогда я осознал, что нашёл любовь. Сны вели меня к мудрым, самым правильным решениям в жизни, как же я мог посвятить всего себя изучению чего-то другого? - Ты настоящий волшебник, - я улыбался отцу. Порой мне хотелось слушать его целую вечность. Молча впитывать истории и рассказы. Но чего-то здесь не хватило мне, другого ответа требовало сердце, и мной было принято решение идти до конца. - Ты правда считаешь так, пап? Неужели это и есть причина? Лукавый взгляд выдал отца. Он был доволен моей настойчивостью. - Ты любишь сказки? - Кто же не любит их, пап? - В том и дело. Все мы живем в мире собственных иллюзий. Мы дети, рабы фантазии. И рисуем мелками по асфальту свои сны. Утопаем в океане мыслей. И приходим к внутреннему соглашению с ними, хотя решение давно было в подсознании. Мы принимаем лишь ту реальность, которую придумали себе сами и счастливы лишь в СКАЗКЕ, воплощенной в жизнь. Сны — это послания из подсознания, область неизведанного, неизученного. Разгадать секрет этих посланий не лучшая ли цель в жизни? Я собираю сны с разных уголков земли, чтобы лучше понимать своих зрителей, создавать не просто картины для развлечения, но пробуждать чувства из глубин подсознания. - Пап… - я был удивлён, мной овладело смятение… Я подошёл и крепко-крепко обнял отца. /4 Восемь утра. Я лежу с закрытыми глазами и представляю, как очутился на берегу моря. Тихий шум бегущей волны убаюкивает: наверное, он сделан из самых приятных звуков земли и создан, чтобы напоминать о течении времени. Придёт одна волна, затем другая, третья. Они оставят свой след на песке и опять уйдут в пучину. Для чего? Может, как и у людей, конечная цель их существования просто быть? Завязывать в минуты мои эмоции, пытаться изменить мир и неизбежно уходить назад? В океан, в тот огромный мир, который так и останется до конца неизведанным до самой гибели нашей планеты… И что же в том мире? Отражение неба. Сегодня море голубое, показывает нам чистоту небес, а назавтра станет серым и угрюмым, ведь ветер сгонит над ним чёрные ливневые тучи. Я лежу на берегу и волны щекочут пятки. Ветерок играет с листьями деревьев и тени то и дело прыгают по лицу. Волосы не могут остаться в стороне и присоединяются к весёлой игре, заставляя меня проснуться. Как же хочется задержаться в этих мечтаниях подольше. Чтобы не возвращаться к действительности, лежать и наслаждаться мыслями. Кто только придумал эти ранние подъёмы? Телефон настойчиво звонит и заставляет вернуться в реальность. Я медленно открываю глаза и смотрю на экран. Звонок с неизвестного номера. - Алло, - протягиваю я сонным голосом. - Никитка, привет! Это дядя Толя, узнал? Я твой номер у отца взял и скорее звонить. Приходи, сынок, нужен ты. Ну, молчишь чего, придёшь? - Да, дядя Толя, собираюсь и выхожу! Может, Вы дадите мне ключ? Чтобы Вас не дергать лишний раз дверь открывать. - Приходи, все решим тут. А с ключом я придумаю. Ты не подумай, родной, но сам понимаешь, головой отвечаю за него. - Бегу, дядя Толя, ждите. Я вешаю трубку, умываюсь и надеваю первую попавшуюся футболку. Гладить рубашку уже нет времени. Выхожу из дома и снова проваливаюсь в размышления. Последние две недели, которые прошли с момента нашего с отцом откровенного разговора, я провожу в киностудии все свое время и иногда удивляюсь, почему до сих пор не ночую там: объём работы, неожиданно свалившейся на меня, просто невыполним даже для обычного сотрудника. Желающих работать с отцом всегда хватало, и думаю, еще долго проблем с кадрами у него не возникнет. Тогда зачем загружать меня? Может, папа решил устроить мне проверку? Но почему? Неужели он не уверен, что я всегда приду на помощь, если она потребуется? Или он задумал что-то интереснее? С таким списком вопросов в голове и твёрдым решением сегодня же поговорить с отцом я подошёл к волшебной двери, у которой меня уже ждал дядя Толя. Этот милый старичок поражал своей простотой и отзывчивостью. Он относился ко мне как к близкому человеку, хотя видел третий раз. Кажется, просто не мог думать плохо о сыне любимого режиссёра, вот и старался проявить доброту и заботу, что не могло не вызывать положительные эмоции и улыбку во весь рот на моем лице. - Доброе утро! Чем сегодня займёмся, дядя Толя? - Привет, парень! Да работы у нас, как всегда, много, скучать не придётся… Мы вошли в киностудию и сразу направились в мастерскую. Это помещение походило больше на узенький переулок между домами и никак не соответствовало моим ожиданиям. Более того, над этим переулком возвышалось вовсе не небо с необъятными просторами, а приземистый потолок. Ровным рядом стояли деревянные столы, а стулья были прикручены к полу. Чем больше деталей в этой комнате я замечал, тем сильнее становилось мое возмущение: - Дядя Толя, куда же Вы меня привели? Как можно работать в таком ужасном месте? - Никита Михалыч, ты не о том думаешь, хорошо им тут. - Да как же Вы хотите создавать красивые декорации, когда тут так мало места? Дышать людям нечем. - Дышат они, посмотри сам. Начальник какой. - Дядя Толя, для работы тоже условия нужны, тут много других комнат, и просторнее! - Да в пыли они все и грязи, как ты не поймёшь, сынок. А сроки горят. - Не сгорят Ваши сроки, не переживайте, я сам приберу. Показывайте, дядя Толя, и поскорее. Иначе к отцу пойду. - Да ты грозный какой, - рассмеялся дядя Толя. До того душевно рассмеялся, что и я невольно улыбнулся, перестал хмуриться и последовал за ним в другое помещение. Мы прошли три павильона, захватили швабры, вёдра, тряпки, все виды моющих средств и перчатки. Наконец открылась дверь в новую мастерскую, и мы вошли. Я ощутил себя героем старого фильма ужасов, комната, казалось, была заброшена в прошлом веке. - Нравится? - с иронией в голосе спросил дядя Толя. - Я справлюсь, не переживайте, - со вздохом отозвался я, - да и выбора нет! - Ладно, парень, помогу тебе, хоть на что-то и я должен сгодиться! Я удивленно обернулся и увидел перед собой сияющие глаза старичка. Всем видом он показывал, что поступок мой пришёлся ему по душе, и теперь мы еще ближе и роднее. Иногда я не понимал, кем работал дядя Толя. Он был везде, со всеми и одновременно. Занимался декорациями, помогал гримёрам, костюмерам, операторам. Наверное, увидев его пишущим сценарий, я уже не удивился бы, потому как был уверен, что знаю его секрет. Дяде Толе хотелось чувствовать себя нужным, он не мог обходиться без этого и отдавал за это ощущение всю доброту, хранившуюся в душе, до последней капли. Мы с благодарностью посмотрели друг на друга и живо и весело принялись за работу. Минут через десять, молчание было прервано вопросом: - Ты был бы хорошим начальником, Никитка. Думал уже, кем хочешь стать? Неожиданно для себя я осознал, что ни с кем еще не обсуждал этого вопроса, даже с отцом… Но я чувствовал всем своим существом, что могу довериться дяде Толе, рассказать без утайки все мысли до единой. Почему я ощущал это безграничное доверие к незнакомому, казалось, человеку, оставалось для меня необъяснимым, но так я был устроен природой: либо делился всем, что томилось в мыслях, либо не давал и приоткрыть свои тайные рассуждения. - Знаете, в детстве, когда я смотрел на пролетающие над головой самолёты, я всегда загадывал желание. Издалека они представлялись крохотными пташками, серебристыми маленькими птичками, летящими к самым звёздам. Я считал, нет смысла лететь куда-то ещё, если звёзд все равно не увидеть. Я представлял, что там, на этих звёздах есть чудеса, волшебство, понимаете? И в этом внеземном пространстве исполняются самые важные для человека мечты. Я загадывал их с земли, чтобы пролетающий самолёт обязательно прилетел к моей звезде и передал ей мое послание. Только загадывал я самое важное, всегда одно и то же, чтобы оно наверняка сбылось, я ведь не знал маршрут самолёта, вдруг он не прилетел бы к моей звезде в тот день? Когда я смотрел на пролетающий самолёт, думал, что когда-нибудь и я так же, как тот пилот, который в небе, буду лететь за чьей-то мечтой, переданной мне с земли. Эта мысль вдохновляла меня, и я шёл своей жизненной тропой лишь за ней. Долгое время я изучал строение этих железных птиц, ходил на аэродром и знакомился с лётчиками. Они считали меня милым мальчишкой, с которым интересно поболтать, а будущим лётчиком - никогда. И я решил навсегда оставить это дело лишь своим увлечением, детской мечтой, в которую приятно окунуться и задержаться. Но реальность была совсем другой. И я выполнял ее требования и не растрачивал время на глупые мечты. - Ты можешь ещё пойти учиться, парень, - с тоской в глазах сказал дядя Толя. - Да баловство это всё, детский лепет, наивные и поверхностные высказывания, - возразил я. Дядя Толя ничего не ответил, отвел грустный взгляд и принялся за работу дальше. Так прошло три часа. Комната заблестела чистотой. Конечно, здесь пока не было всего необходимого, но своей работой мы были довольны. Большой стол, удобные мягкие стулья, зеркала и фотографии старой Москвы на стене создавали особую атмосферу творчества. Желание наблюдать кипящую в этой комнате работу росло с каждой минутой, потому мы заторопились к сотрудникам. Ах, как же хотелось взглянуть на их восторженные лица! Переезд в другое помещение произошел быстрее, чем мы ожидали и улыбки засветились на лицах работников. Все без умолку благодарили нас с дядей Толей, спорили о рабочих местах и громко смеялись. Заметно похорошевший в лице от всеобщей радости дядя Толя, заторопился по другому срочному делу и позвал меня с собой. Сошедши с пьедестала почёта, мы вновь стали никем и зашагали завоевывать себе уважение заново. После долгого рабочего дня я вернулся в мастерскую. Ждать отца здесь было удобнее, тем более, мне хотелось поговорить именно в киностудии. - Почему ты тут, сынок? - услышал я знакомый голос из-за спины. - Да, пап, почему я тут?.. - я перевел взгляд на отца. /5 - Насколько мне стало известно, ты находишься в этой комнате, потому что сам решил сделать ее мастерской. - Да, пап, но я не об этом. Я нахожусь в киностудии все своё свободное время. Мне нравится работа, тут очень здорово. Только тот факт, что после нашего с тобой разговора, я поселился здесь, как и ты, меня настораживает. - Ты ждешь объяснений? - Да, папа! - наверное, я выглядел слишком серьёзным, отец сразу же уступил и начал рассказ. - Ты прав, я должен был сказать с самого начала. В тот день, после нашего с тобой разговора, мне приснилось, что ты, мой мальчик, станешь великим режиссёром. Тебя узнает весь мир, и мои заслуги перед твоими станут ничем. Твои картины, наполненные глубоким смыслом, будут завораживать всех без исключения, но заставлять задуматься - немногих. Те, кто поймет все твои замыслы, останутся преданными поклонниками и не пропустят ни одной работы. Мне приснилось тогда, а сейчас и разум подсказывает: так и случится. Я вижу в тебе что-то, чего, боюсь, не понимаю сам, но не сомневаюсь в величии этого ростка. Я загрузил тебя работой в студии, чтобы ты мог спокойно все изучить, заинтересоваться, увлечься и забыть обо всем остальном. Мне хотелось, чтобы ты сам пришёл к решению продолжить мое дело. Прошло несколько минут перед тем, как я смог хоть что-то сказать. Шок и возмущение проросли в мою душу и схватили ее мертвой хваткой. Мне не хватало сил дышать! Как отец мог решать за меня? Как мог не поделиться своим сном с сыном? Немного поразмыслив, я все же выдавил из себя пару фраз: - Но, если я не такой талантливый? Если я не хочу? Это записано в твоём подсознании, но не в моей судьбе! Я не кричал, не бежал, не злился. Мне просто не хотелось возвращаться домой. И тогда я направился к своим звёздам. На аэродром, видевший меня в последний раз семь лет назад. «Пусть случай решит всё в моей жизни,» - подумал я и зашагал быстрее. /6 И случай действительно решил. Но обо всем по порядку. Я шёл к аэродрому и спрашивал себя, почему я сбежал. Хотелось ли мне когда-нибудь стать великим? Преклонять, требовать уважения - история совсем не моей жизни, все мои мысли о будущем сводились к простой, обычной работе человека, жаждущего принести пользу своей семье и обществу. Безусловно, желание остаться в памяти хоть небольшого числа людей, оставить след, говоривший о существовании на этой планете, нельзя опровергать в любом из нас. Но так ли важно это желание было для меня? Кажется, нет. Я медленно поднял голову и увидел в небе самолёт. Красивый белый фюзеляж, огромные крылья, выпуклый смешной нос, хвост с повернутым рулём направления, мигающие в вечерних красках небосвода навигационные огни. Сейчас эта неземная птица накренится и полетит совсем в другом направлении от меня. Нам не по пути. Иногда меня поражала сама возможность летать. Что только ни придумывали изобретатели прошлых столетий, чтобы подняться в воздух подобно птицам. Может, они видели те машины небывалой конструкции в своих снах? Те люди и были великими! Они верили в невозможное, были глубоко убеждены, что однажды превзойдут силу гравитации! Такая уверенность в себе изумляла меня каждый раз, когда я задумывался о полётах. Я добрался до аэродрома. Конечно, никто не пустил бы меня сюда в столь поздний час, а знакомые лётчики вряд ли вспомнили бы мое имя. Да и что им делать ночью на аэродроме? Но к моему счастью, сторож спал и все рейсы на сегодня закончились. Я перелез через забор и зашагал на взлётную полосу. Да-а! Даже воздух в этом необычайном месте был совсем другим. Свежий, резкий, влажный, сквозь него и звуки проникали по-особенному. Ночь опускалась на город, траву обдало росой, и холодный ветер завывал тоскливую песню. Я озяб, но уходить не спешил. Спокойствие удерживало меня здесь и помогало забыть о всех дневных трудностях. «Скоро покажутся белые, молочные звёздочки и я вдоволь налюбуюсь ими,» - думалось мне. Но в тот вечер у судьбы были на меня совсем другие планы. Неожиданно я увидел вспышку. До того яркую, что в первые секунды я словно ослеп и не мог различить вокруг себя ничего. Когда мои глаза вновь привыкли к темноте, огонь пожара уже охватил какое-то здание. Аэровокзала поблизости никогда не было, так что, признаться, я даже не знал, что это за маленький дом, который я не наблюдал раньше. Но все же прошло семь лет, за такой период многое могло поменяться. Я ринулся к зданию. В темноте я кое-как различил пятиэтажный дом с покосившейся крышей и отломанной дверью, очевидно, построенный неопытными строителями. Пока я добежал, языки пламени уже виднелись на втором этаже, и я понял, что самому идти опасно. Я прекрасно помнил, где находится тревожная кнопка на случай беды или общего сбора: лётчики часто подкалывали друг друга, прося меня, маленького мальчишку, охотно выполняющего все поручения своих кумиров, нажать на неё. Я без труда отыскал ничуть не изменившуюся кнопку и стал сильно-сильно давить на нее. Скорее бы кто-то услышал! Раздался оглушительный вопль сирены. Точно пронзительный крик отчаяния этот сигнал до сих пор звучит в моих ушах. Оглушенный и ошарашенный, я отшатнулся и инстинктивно достал телефон, чтобы немедленно позвонить в ближайшую пожарную часть. Я дозвонился спустя пять минут, хотя мне казалось, что прошла по меньшей мере целая вечность, выпалил адрес и попросил выезжать поскорее. Что случилось с моим голосом? Я не мог говорить громко, я шептал. Но в действительности мой крик услышал даже подбежавший ко мне инструктор лётной школы, капитан Серебров. - Где Анатолий Сергеевич? Что произошло? - быстро проговорил командир. - Товарищ капитан, пожарники сказали минут двадцать им ехать, давайте же делать что-то. Видимо, я говорил настолько убедительно, что, ни секунды больше не раздумывая, кто я и почему здесь нахожусь, капитан побежал к сторожу. Я последовал за ним. По пути он объяснил мне, где можно набрать воды и каким путём добраться до склада, где наверняка должен лежать огнетушитель. Сам же капитан отправился к Анатолию Сергеевичу, сторожу. Суматоха нарастала, я бежал со всех ног. Как интересно я мог достать огнетушитель, когда дверь склада была заперта? Я разбил окно попавшимся под руку булыжником и залез в пыльное помещение, где находились вещи первой необходимости на случай опасности. К счастью, лунный свет освещал всю маленькую комнату, и я без труда нашёл огнетушитель. Состояние его на тот момент меня совершенно не волновало, и, проделав точно такую же вылазку для выхода, я вновь очутился возле склада. И снова бежать. Я задыхался в погоне за огнём, который больше всего хотел остановить. Не сюжет ли нового фильма я пытался показать беспощадным зрителям? Нет, это всё было правдой и происходило со мной. Запыхавшись, я добежал до пятиэтажного дома и, к моему счастливому удивлению, огонь несильно продвинулся. Здесь уже работали все, кто в ту ночь остался на аэродроме. Капитан Серебров покрикивал на остальных, направляя действия тушащих пожар. Мне не хотелось вмешиваться без предупреждения, но и медлить было нельзя. Я оторвал кусок футболки, намочил, завязал как маску и влетел в дверной проём. Я давно умел пользоваться огнетушителем, и случай проявить свое умение представился мне только сегодня. Сложно описать, что случилось дальше, помню только, как прибывшие пожарники выводили меня из здания, и лётчик в погонах, тот самый капитан Серебров, сажал меня на траву возле дома и громко кричал: «Парень, ты меня слышишь? Парень!..» /7 Конечно, я слышал его, иначе как бы мне удалось запомнить эти слова? Я открыл глаза и увидел белый потолок. Я находился в кристально чистом помещении с большим окном, открывавшим вид на взлётную полосу, мягкой широкой кроватью, на которой лежал сам и большим числом стеллажей, заставленных книгами! «У лётчиков есть своя библиотека?» - пронеслось в голове недоумение. - Проснулся, герой? - услышал я ласковый мужской голос. - Папа… - я не успел договорить. - Он в курсе, - сухо ответил мужчина. Это был лётчик, и кажется…не может быть! Так это был не сон, и ночью я действительно видел капитана Сереброва! Лётчика-героя, о котором было написано много красноречивых статей и которого я мгновенно узнал при довольно необычной встрече. - Капитан Серебров, здравствуйте, - с улыбкой на лице проговорил я. - Разве мы знакомы? - Я читал о Вас, - радостно провозгласил я, — заочно был с Вами знаком. - Как зовут? - Никита. - Так как же ты очутился ночью на аэродроме, Никита? Что произошло? - Надеюсь, Вы не подозреваете меня в поджоге? - Рассказывай, - перебил капитан, и в ту минуту его голос перестал казаться мне ласковым. - Я гулял и увидел яркую вспышку, затуманившую мне глаза. Затем пожар. И побежал. - Откуда ты знал, где тревожная кнопка? - Семь лет назад я приходил сюда каждый день и был знаком с каждым лётчиком на этом аэродроме. - Кто же пускал ребёнка на аэродром, объясни? - Семь лет назад это была скорее поляна, обустроенная для взлётов и посадок. И учения проводились два месяца летом. Любой без труда мог прийти сюда и поговорить с лётчиками. Но со мной они дружили: знали, что самые счастливые мгновения моего детства будут связаны именно с ними. - Ты поступил сегодня, как настоящий герой. И от моего командования обязательно будет награда! - Спасибо, только не нужно мне никаких наград. Немного подождав, я спросил: - Вы давно летаете, товарищ капитан? - Лет в семь у меня уже была самодельная модель самолёта, так что в мечтах я уже витал. А на настоящие перешёл двадцать лет назад. Только сейчас больше не летаю, а учу. Видишь, сколько книг? - поспешил похвастаться лётчик. - Да, заметил, - улыбнулся я в ответ. Снова молчание, создающее пропасть. - Ты говоришь, к лётчикам бегал? Может, в авиацию собираешься? - Пока что никуда не собираюсь, - печальным, опущенным голосом проговорил я. - Если соберёшься, герой, я сам тебя всему научу. Только днём приходи, - усмехнулся капитан. Мои глаза заблестели призрачной надеждой. Но вскоре она пропала. - Спасибо большое! Я пожал его крепкую руку и заторопился домой. На прощание капитан Серебров предупредил, что награду мне он все равно вручит, как бы я ни сопротивлялся, затем улыбнулся и еще раз поблагодарил за бдительность. По дороге домой я осознал, что безгранично счастлив, сам не зная, отчего. Конечно, соглашаться на предложение капитана об учёбе было нельзя, не поговорив с отцом, но во мне уже жила твёрдая уверенность, что следующая наша встреча с этим командиром не окажется последней. И я ждал ее, как чуда. /8 Я вошёл в квартиру. В узкой прихожей стояли ботинки отца. Он был дома, но не вышел встретить меня. Я и не мог требовать теплого приёма после доставленных переживаний. Чувство вины съедало меня изнутри. И все же в глубине души теплилась надежда поговорить с ним и рассказать все произошедшее в подробностях. Первым делом я заглянул на кухню, но папы там не оказалось, и я побрёл в комнату. Не ступив и шага по мягкому ковру, занимавшему все пространство на полу, я замер. Ужас и страх нарастали во мне с непревзойденной скоростью, а глаза выкатились как шары. Отец лежал на постели и мучился от боли. Я опустился на колени у изголовья кровати и позвал: - Пап… тебе плохо? Что случилось с тобой? - Никита? - отец только сейчас заметил меня и живо повернулся в мою сторону, - я рад, что ты цел, сынок. А у меня тут незадача такая. Приболел немного. Отец закашлялся. И по одному этому кашлю я понял, что болезнь серьёзная. Что я знал о заболеваниях? Как отломанная ветка дерева оставляет на стволе зияющую рану, затянуть которую поможет лишь время, так болезнь бьет по телу, обрекая его на страдание, пробуждая страх: «Не приходи, вечер! Я не хочу ложиться спать. Я не усну. И чудовищная бессонница будет наслаждаться моими муками»… Вдруг стало очень тихо и душно. Духота пробирала, заполняла собой каждый сантиметр комнаты, вытесняя кислород и лишая возможности дышать свободно. Стены нашего крова сушат частицы пыли. Скорее, к окну. Я открываю его нараспашку. Как же это все пережить? Что будет дальше? Я теряю силы. Нужно просто откопать их, как клад. Ветер обдувает мое лицо, и становится легче. - Давай проветрим здесь, - говорю я отцу, - свежий воздух придаст тебе сил. - Да. Я подхожу к отцу и помогаю ему подняться, мы идем на кухню. - Пап, давай вызовем врача? - Какого врача, сынок? Мне завтра в киностудии надо быть, что за глупости ты говоришь. - Папа! Ты взрослый, вроде, а ведешь себя как ребёнок. Я звоню врачу и сегодня же он будет здесь! Отец был бледен. Даже наши снежные стены казались жёлтыми на фоне его лица, это настораживало меня и не давало покоя. Я знал, что болезнь - бунт в организме, воспаление - кровопролитие, а боль - скорбь по погибшим клеткам, которую нужно уметь принимать и терпеть. Но я совершенно не понимал, как управлять этим бунтом. Как его подавить? Болезнь беспощадна, она забирает силы, энергию, желание жить, она прорастает в мысли и не дает думать, отбирает возможность дышать полной грудью, в организме будто выключается какая-то опция, он больше не может нормально функционировать, его целостность подорвана. Все, что остается - ждать выздоровления. Минуты счастья, когда можно вдохнуть легко, свободно, как ветер в поле, и появляются силы двигаться дальше. В надежде скорого прихода этой минуты для отца жил теперь и я. Главное, чтобы он не болел… /9 Врач вошёл в комнату больного и осмотрелся. Что-то в ней показалось ему неприемлемым, он строго взглянул на меня, но ничего не сказал. С первого взгляда я заметил, что доктор был человек подвижный, проворный, и решения, должно быть, созревали в его голове с той же быстротой. В комнате, казалось, витала усталость и неподвижность, оттого действия этого врача делались еще более оживленными и резкими. Несмотря на большой запас энергии, он был человеком средних лет, в аккуратно выглаженном халате и хирургическом костюме. Должно быть, ему было нестерпимо жарко, но он не подавал вида ни малейшим движением или словом. Доктор присел на стул возле кровати больного и начал задавать нам вопросы о самочувствии, длительности болезни, ухудшении состояния, предпринятых мерах и выпитых лекарствах. Вопросов было так много, что я не успевал подумать над точностью своего ответа, но от нетерпения и внезапно возникшей в нашем диалоге поспешности, говорил только то, в чем был уверен и видел сам. Самые важные вещи врач заносил в блокнот, но писал он так долго, что у меня создавалось ощущение: важны даже мелочи, пустяки, на которые я и не подумал бы обратить внимание. Затем начался осмотр. Моему бедному папе приходилось вставать, дышать самыми разными способами, кашлять, раздеваться и одеваться снова. Мне было мучительно больно смотреть на эту картину со стороны, но я понимал необходимость всего процесса и настороженно ждал. Закончив, врач перевел взгляд на меня и спокойно, без волнения в голосе, объявил: - Собирайтесь, едем в больницу для дальнейшего обследования. Доктор вышел в коридор, чтобы позвонить в «Скорую помощь». Значение его слов доходило до меня почти полминуты. Я изменился в лице, последовал за ним и спросил: - Доктор, - неуверенно произнес я, - болезнь может быть вызвана стрессом? Я, признаться, заставил отца поволноваться этой ночью. - Стресс мог привести к обострению, но не был причиной, - ответил врач и, взглянув на меня, добавил, - не переживайте так, юноша. - Что с ним? - почти шёпотом, так, чтобы не услышал отец, спросил я. - Только в больнице смогу сказать точно. Я смотрел на врача и точно понимал: он знал ответ уже сейчас и говорил об обследованиях, чтобы задержать в больнице отца. Оторвав взгляд от экрана телефона, доктор встретился с моими горевшими, кричащими о моей догадке глазами. Порой нужен только взгляд, чтобы полностью понять человека. И он понял меня. - Пневмония, - произнёс врач… Через десять минут папина сумка была собрана, и машина «Скорой помощи» стояла у нашего дома. Я сидел возле каталки отца и яркий свет от лампы, похожий на вспышку ночью, бил прямо в глаза. Только сейчас я заметил, что не переоделся. На мне была та же грязная, изодранная футболка, брюки, измазанные землей и кроссовки, которые напоминали свой прежний вид только цветом. Вот что казалось столь недопустимой вещью врачу. Но разве нашлось бы время разбираться с таким пустяком, когда отец заболел и нуждался в немедленной помощи? В больнице отца оставили на пару дней, а меня просили звонить в регистратуру, чтобы узнать часы приёма. Наступили самые трудные дни в моей жизни. Через три дня врач объяснил мне, что у отца тяжёлый случай пневмонии, но болезнь вовремя была замечена и справиться с ней организм может. Эти слова облегчили мне существование и одновременно испугали. Но я не мог показать папе своих переживаний и, ежедневно входя в палату, начинал разговор примерно так: - Здравствуйте, господин выздоравливающий! Как ваше настроение сегодня? Отец, смеясь и улыбаясь, непременно отвечал мне: - Лучше, господин проверяющий. Гораздо лучше, скоро бегать по палате буду от вас! - А может, и за нами? - Как в киностудии, сынок? Этот вопрос всегда был первым после недолгого общения о самочувствии отца и других важных вещах, и требовал от меня оживленного рассказа с самыми разнообразными эмоциями. Только такие рассказы пробуждали в нём интерес, радовали: единственный очевидный вывод, приходящий в голову любому их слушателю (будь то ставящая капельницы медсестра или заглянувший в палату врач), формулировался не иначе как: «Никита в восторге от работы режиссёра». Да, зная все тонкости работы отца, в которые он посвящал меня, с помощью его замечательной команды, я пробовал себя именно в работе режиссёра, а не помощника. Как же проводил я свои дни? Все приемные часы в больнице я был с отцом. Но меня пускали ненадолго, и я никак не мог разрушить эти возникшие ниоткуда и препятствующие нашему общению временные рамки. Но за порогом больницы, я вдруг живо ощущал, что мне не хватает часов в сутках. Чтобы не корить себя мыслями о болезни отца, я загрузил себя так, что забыл и о сне, и о пище. Существовало всего четыре точки, в которых мог я находиться днём и ночью: палата отца, киностудия, кухонный стол, полностью заваленный книгами и… аэродром! Я решил, что должен принять предложение капитана Сереброва и стать лётчиком. Всю ночь я проводил за чтением книг. Я читал так много, как только мог, искал то, чего еще не знал о тех двух профессиях, которые мне предстояло освоить. Так прошло две недели. Я вошёл в палату к папе и увидел Алексея Николаевича, лечащего врача отца. - Ну что, на поправку идём, - добродушно улыбаясь, заявил врач, - в космонавты, конечно, не возьмут пока, но, если лечение и дальше пойдет так чудесно, выпишем домой. - Скорее бы, доктор, - сиял папа. Моему счастью не было предела! Я радовался как ребёнок, ведь у доктора был хороший прогноз, и в этот прогноз я бесконечно верил. - Наконец я вернусь в свою студию, сынок, ты не представляешь, как скучно болеть. Я познакомился уже со всеми на этаже и прочитал все книги, что ты мне принёс. Мысль о скорой работе будто придавала отцу всё больше энергии, а его лицо светилось счастьем. Мне тоже было радостно, ведь когда отец вернётся, я смогу все свободное время проводить на аэродроме. И неожиданно для себя я решил, что пора рассказать папе о моих намерениях, но тут же осекся: ни к чему тревожить больного в отличном настроении. Разговор случится дома. Мы сидели и болтали о будущем, сочиняли разные истории, которые непременно произойдут с нами в одном из путешествий и оставят море положительных эмоций в памяти. Я вышел из больницы освеженный и счастливый. Вечером отец умер. /10 Мне точно выжигали лазером сердце, а про анестезию забыли. Меня пронзали тысячи ножей сразу и шок, владевший организмом, перешагивал границы терпения. Оглушенный тишиной, я стоял у окна и не слышал ни единого звука. Я был словно выключен из жизни. Крохотная песчинка, измятая, истертая ветром, которую выбросило с берега в океан. И теперь ей одной плыть в неведомые дали в необъятном просторе пучины, ежесекундно угрожающей расправой. Мне было восемнадцать лет, но до сих пор я считал себя ребёнком. В моей жизни не было еще больших потерь, предательства, со мной не случалось… одиночества. Наверное, это очень важно: понимать, что ты всегда одинок. Кто-то, кто однажды пришёл в твою жизнь, обязательно исчезнет, а единственный способ избежать утраты - исчезнуть первым. Кто-то, кого ты без памяти любил, обязательно разобьёт сосуд твоей любви, вопрос лишь времени. Однажды я понял любовь до капли. Ребёнок рождается со своим внутренним миром, чистым сосудом. Он пока не знает сам, какой формы этот сосуд и начинает пихать туда все, что только ни встретит на пути. Но не каждая вещь может пролезть в узкое горлышко сосуда неповторимой формы, и не любой вещи, проникшей в ёмкость, найдется место. Так ребенок живёт и знакомится с формой своего сосуда, наполняя его подходящими деталями. Вырастая, взрослый уже человек не сомневается, что содержимое сосуда прекрасно, и хочет рассказать о нем, поделиться с кем-то. Но есть некий парадокс. Человек со стеклянным сосудом всегда ищет человека с мокрыми руками и, встретив такого, с радостью вручает ему свой мир. Что в том мире? Привычки и желания, превращенные в нежность, заботу, терпение, прощение, готовность стать тем, кем никогда не был, энергию, с помощью которой можно было бы осветить целый город, тысячи городов…! И вот человеку, отдавшему весь свой мир, кажется, что чудеснее случится просто не могло: стекло прилипнет к мокрым рукам, и сосуд нести будет легко. Только сосуд почему-то выскальзывает. Другой человек, уже влюбившись в доверенный ему мир, начинает изо всех сил стараться удержать сосуд, чтобы не разбить его, не расплескать, не задеть. И какое-то время у него получается: он несёт сосуд бережно, осторожно, боясь сделать неверный шаг. Но однажды человеку, несущему сосуд, встречается кочка, заметить которую он не в силах, ведь все внимание сосредоточено на предмете в руках. Человек спотыкается. Падает. И осколки разбитого сосуда пронзают все его тело. Быть может, этот человек не умрёт. Но разве колотые, рваные раны совместимы с жизнью?.. И все же мой отец умер, и сосуд с моим маленьким миром разлетелся на миллионы стёклышек. Вот бы никогда не взрослеть и не упускать свои детские фантазии! Не превращаться в угрюмого взрослого, потерявшего внутренний мир с первой серьёзной утратой. /11 За спиной я услышал голос дяди Толи: - Как это случилось, сынок? - Сердце не выдержало, - повторил я машинально слова врача, все еще стоя как завороженный у окна палаты, в которой только вчера разговаривал с папой и слышал его смех. Если бы случайный прохожий сказал мне вдруг: «Останься» … Если бы метеорит упал прямо перед входом в больницу… Если бы я забыл телефон… Как могла не произойти какая-нибудь мелочь, задержавшая бы меня, изменившая сегодняшнее утро и все наше будущее с отцом? В голове снова и снова всплывают слова о путешествии, его улыбка, его надежды. Мои руки пахнут его одеколоном. В груди невыносимо болит, я хочу кинуться на кровать, ощутить запах отца, почувствовать его тепло и закричать всей вселенной: «Папа, я ни за что тебя не отпущу. Я никогда не потеряю тебя, папа! НИ-КОГ-ДА! Не оставляй меня, слышишь? Только не оставляй». Но я стою у окна и не могу пошевелиться, не могу сдвинуться с места, поднять отяжелевшие руки, чтобы смахнуть с души эти слёзы, ведь даже мои глаза давно сухи. - Оставьте меня с папой, пожалуйста, - говорю я. За спиной мне слышатся шаги, дверь закрывается, и в палате наступает гробовая тишина. Что ж, я бы и в гроб пришёл к тебе. Я встаю на колени у постели отца, беру его холодную, безжизненную, высохшую за одну ночь руку и произношу, теряя голос: - Задержись всего на пять минут, пожалуйста, мне нужно сказать тебе кое-что важное, пап. Ты всегда верил в меня так, как никто другой. Ты не был крыльями, а учил летать. Ты мотивировал, рассказывал, как нужно поступать, менял меня и растил во мне характер. И вот я вырос в мечте быть похожим на тебя. Унаследовать хоть каплю твоего таланта. Но не будем обо мне сейчас. Я никогда не говорил тебе этих слов, но ты лучший отец. Из сказки, из сна, из кино… идеал, созданный чьим-то подсознанием. Ты великий режиссёр, и останешься им навсегда в памяти благодарных зрителей. Спасибо тебе, мне так хорошо ни с кем не было. И не будет, пап. Даю тебе честное слово: я сниму фильмы по всем твоим снам, дай мне только знать их. Я расстегнул свою рубашку, взял папину руку и приложил к груди: - Здесь ты всегда найдешь частичку своей души, - прошептал я. Я закрыл глаза, чтобы представить, как папины сны бегут по его руке прямо в мое сердце, и отпустил его большую ладонь навсегда… /12 Оказалось, мне нельзя надолго уходить в себя. Не было времени вспоминать, проживать совместные моменты вновь или грустить часами. Я решил сохранить в себе взрыв боли, и никому не признаваться в том, что он разрушил город моей души до основания, и мне предстоит долгие годы по кирпичику собирать мой мир заново. Но я никого не винил и был вполне готов к такой работе. Проститься с отцом пришло огромное количество людей, и честно говоря, я никогда раньше не видел таких скоплений народа. Наша процессия занимала всю улицу и заканчивалась только за углом дома следующей. Я не думал в ту минуту, горжусь ли такой славой отца, и вся эта толпа вызывала лишь безразличие. Все мысли принадлежали ему одному. Человеку, продолжением которого являлся и без которого я не стал бы собой. Мне хотелось лишь одного: пускай там, в другом пространстве и времени, моему отцу будет хорошо. Быть может, даже лучше, чем на земле. После моего возвращения в киностудию я стал режиссёром. Без подготовки и наставлений. Вся киностудия решила, что так будет правильно, продолжить деятельность отца мог лишь тот человек, который умел думать, как он. Я чувствовал себя молодым правителем, восходящим на престол. В голове ежеминутно возникал вопрос: «Как?.. Как управлять таким мощным государством, доверенным мне гигантским числом людей? Как все сделать правильно, не подвести их, своего отца и себя? Как организовать работу в особом порядке, чтобы каждое действие выполнялось чётко и точно, и результат несомненно оказывался приемлемым?» Я не знал еще ответов на все эти вопросы, но я был готов попробовать. Самой большой мечтой отныне стало для меня желание выполнить обещание, данное у постели отца. Так прошёл год. Пасмурный, серый день окутывал город, а я шёл к волшебной синей двери. Нет, теперь я не торопился. Мне открыл личный помощник, дядя Толя, уже год следовавший за мной везде и готовый помочь или подсказать, где найти человека, лучше владеющего вопросом, по первому требованию. Я вошёл в киностудию. - Никита Михайлович, я случайно увидел Ваш сценарий, не удержался и прочитал. Как талантливо написано! Почему не снимаем? - подбежал ко мне сценарист, виновато улыбнулся и протянул бумаги. - Это следующая картина будет, Геннадий Ильич, не переживайте, - усмехнулся я, взяв папку, на обложке которой крупными буквами, величиной в полстраницы, значилось название: «Отец и сын». Я прошёл к себе в кабинет и принялся за работу. После долгого рабочего дня я поехал на аэродром. Да, за этот год благодаря усилиям капитана Сереброва я выучился на первоклассного лётчика и моей обязанностью стали редкие ночные вылеты противопожарной безопасности. Однако я летал к небесам за снами отца. В кромешной ночной темноте мое сердце освещало путь к далёкой папиной звезде, и я видел все его мечты и записывал в тот самый, любимый блокнот отца. Возвращаясь на землю, я снимал по его снам фильмы и складывал их в свою детскую коробочку. Выходит, судьба знала всё обо мне уже в тот дождливый день. Я жил в небе и на земле. В двух отдельных мирах, без которых больше не мог представить своей жизни. Мечты сбываются, пап…