Часть 1

Когда Леви открывает глаза, ее как всегда уже нет рядом и он прекрасно знает, что за завтраком этим утром в Большом Зале, тоже не увидит эту громкую гриффиндорку. Она проспит до начала занятий и опоздает на пару минут, врываясь в класс растрёпанная и раскрасневшаяся от долгого бега. Получит минус десять очков за опоздание от Снейпа и плюс тридцать за работу на уроке, ведь даже декан Слизерина не может отрицать выдающихся способностей юной гриффиндорки, которая хоть и была выходцем из магглов, могла дать фору любому потомственному волшебнику. Да и Снейп имел какую-то слабость к магглорожденной ведьме и иногда украдкой смотрел на нее, уходя в свои мысли и словно вспоминая кого-то. Зое, как всегда, готовя зелье, оставит после себя сущий бардак, разбирать который придется ее верному напарнику Моблиту, который служил предметом подколов остальных студентов по поводу того, что зря он распинается, чудила на него даже внимание не обращает и хрен ему что с ней обломится. А Моблит вовсе не затем с ней дружит. Кто же будет оберегать наивную и беззаботную Ханджи от гадюк со Слизерина, которые, бросая оскорбления в ее адрес, всегда затихали при виде Моблита. Он как-никак чистокровный и его отец занимает высокую должность в министерстве. Аккерман думает порой, что наверно это ему полагается затыкать обидчиков Зое и опекать ее, ведь в конце концов это он регулярно зажимает ее в темных углах библиотеки и трахает под покровом ночи в подземельях факультета Слизерин, пользуясь привилегиями старосты в виде личной спальни. Вот только они с Зое и не в отношениях то толком, и не обсуждали они ничего, обещаний не давали и в любви не клялись. Так что к чему он голову себе ломает по этому поводу все чаще, сам Аккерман не знает. Ему ненавидеть ее полагается. Зое олицетворение всего того, что презирает каждый уважающий себя чистокровный студент Слизерина. Она магглорожденная, громкая, наглая, неуклюжая растяпа с выдающимися мозгами и полным пренебрежением к своему внешнему виду и элементарным манерам. Куда ни пойди ее везде слышно, или это только Леви умудряется натыкаться на нее? В добавок умная и любопытная, преподаватели ее любят, а вот представители одного факультета презирают. Леви тоже полагается относится к ней подобным образом и до поры до времени так и было. Каких только оскорблений и обидных прозвищ она от него не получала, пока они росли и учились на первых курсах. «Четырехглазая», «очкастая», «чучело в очках», как только он ее не оскорблял, а однажды курсе на третьем публично сказал, что от нее воняет и окатил водой, сотворив заклинание. Тогда-то что-то и изменилось. Девчонка под громкий смех слизеринцев по-маггловски кинулась к нему и впечатала своим кулачком по смазливой морде Аккермана. А затем, усевшись ему на грудь, принялась бить его. Ее тогда еле оттащили от него, а многочисленные воздыхательницы Леви все пытались подсунуть ему свои платки, пропитанные амортенцией, чтобы вытереть кровь с рассеченной губы. А Леви всего трясло от ярости и тело кидало в холодный пот, стоило вспомнить ощущение ее легкого тела, устроившегося на его груди и крепких девичьих бедер, что стиснули его торс, чтобы не рыпался пока она его отделывала. В тот вечер Леви познал прелесть первых поллюций и радость мастурбации, вот только Мерлина ради, почему объектом его фантазий выступала поганая грязнокровка, он предпочитал не думать. И сколько бы чистокровных волшебниц вокруг него не крутилось, волей-неволей взгляд натыкался на Зое, которая с годами округлилась где надо, а ее длинные стройные ноги, стянутые серыми гольфами, стали предметом зависти любой волшебницы. И как же Леви впоследствии внутренне торжествовал, когда эта непокорная и вздорная ведьма, трясущимися руками стягивала со своих ног эти блядские гольфы для него, краснея под тяжелым взглядом серых глаз. Если подумать, они ведь даже и не разговаривали толком друг с другом. Взаимные оскорбления в юные годы переросли в злобные гляделки, когда они стали подростками. Пару раз их ставили работать в паре, но и тогда беседа не клеилась. Тем не менее, Леви знает ее любимый предмет - травология, потому что глаза Зое горят восторгом при виде орущего сорняка или ядовитой капусты. Аккерман знает, когда у нее день рождения, потому что спустя пару дней после начала учебного года, весь стол смертников (простите, гриффиндорцев) поднимает бокалы с тыквенным соком за ее здоровье. Знает, что один глаз у нее видит хуже другого и этим часто пользуются соперники при игре в Квиддич. Знает, что у нее есть шрам на лопатке. Вот только понятия не имеет, откуда он, хотя столько раз бегал по нему пальцами, задевая неровные края. Аккерман предпочитал думать, что это под влиянием гормонов он на нее повелся, ведь она так настойчиво обращала на себя внимание окружающих, что он просто не мог ее не заметить и не захотеть таким образом поставить на место. И рад бы он лгать самому себе, вот только разум настойчиво подкидывал ему образы их первого раза, когда он думал, что просто воспользуется ею и успокоится, выместив всю свою ненависть таким образом на невинную девицу. А сам вместо этого нежно целовал дрожащее под собой тело, собирал со щек языком соленые слезы, медленно толкаясь в тело Ханджи, что лихорадочно цеплялась за него, словно и не враг он вовсе, будто и не призирают они друг друга. И как доверчиво она шла тогда за ним, держа за руку, покорно позволяя вести себя в спальню старосты Слизерина. Будто и в голову ей не приходило, что он может подлость ей сделать или унизить вместе со всем факультетом. Ему бы спросить ее хоть раз за эти годы почему она тогда ему доверилась, да все случай не представится. Да и боится он ее откровенности, ведь стоит ей ему душу раскрыть, дак ведь и он не сдержится. И какой он тогда наследный принц рода Аккерман, которому пророчат великое будущее и красивую потомственную ведьму в жены. Ему бы о благополучии рода думать, о привнесении славы своей семье, а не о об очкастой грязнокровке, что своими глазами карими, мозгами прыткими, да стонами тихими с ума его свела. Да настолько, что, очищая заклинанием в то утро простыни от пропитавшего их запаха Ханджи и ее крови, избавился он только от последнего, проспав все последующие ночи уткнувшись носом в подушку, что все еще отдавала запахом мятного шампуня одной четырехглазой ведьмы. Они не говорили об изменившемся характере их взаимоотношений ни с кем, даже друг с другом. Днем успешно игнорировали, общаясь только на собрании старост по необходимости, да перекидывались беззлобными репликами при очередной стычке двух враждующих факультетов. А ночью, сталкиваясь на обходе, обжимались в первой попавшийся темной нише, становясь друг перед другом на колени, признавая свою покорность данной ситуации, но все еще предпочитая не обсуждать ее. Такие встречи сопровождались словами, только в те моменты, когда Ханджи, прерывая поцелуй, вытаскивала его руку из-под своей юбки и качая головой, сообщала что у нее кровотечения. В таких случаях иногда они молча расходились, иногда Леви получал первоклассный отсос, а порой они настолько сходили с ума, что забыв о чистоте безудержно занимались сексом и Ханджи тогда кричала в три раза громче и кончала в три раза чаще. И так по кругу и так до бесконечности. Он не заботился о ней, не угрожал за ее спиной обижавшим ее слизеринцам, не заступался, когда очередная потомственная ведьма, проходилась по ее внешности. Не носился в больничное крыло, когда она упала с метлы на занятиях, не дарил подарков на День Рождения и Рождество. Его единственным актом заботы за все годы было ночное похищение противозачаточного зелья у мадам Помфри, когда однажды они не были достаточно осторожны. Да и Зое не лучше. Хотя кто знает. Ему не нужны были слова сочувствия и поддержки однокурсников, когда его дядю арестовали за пособничество Сами-Знаете-Кому. Ему нужна была Ханджи в его руках в ту ночь, нужно было забыться. С ней он всегда забывался. И она пришла тогда, ни слова не сказав, не сообщая как пробралась в общежитие другого факультета. А лишь принесла с собой Мерлин-знает-где взятую бутылку огневиски. Дурочка. Опьянел он в ту ночь явно не от алкоголя. Хан-джи Зо-е Ненавистное имя, выбиваемое кончиком языка о небо, отдающее во рту горечью и сладостью одновременно. Что за глупое имя? Порой Леви думает, что ненавидит не ее, а тех, кто породил ее грязнокровкой, наградил нелепым именем, отпустил в мир магов. Ведь сложись все иначе, он бы не мучал себя и не терзал абсолютно ненужными мыслями: "а что если?". Что если бы она была чистокровной? Что если бы он не был так одержим предрассудками и правилами рода, которые запрещали ему якшаться с ведьмами, что вышли из магглов? Что если бы она так сильно его не раздражала? Что если бы сердце его не замирало при виде нее? Бесконечный поток вопросов кружит голову и вызывает бессонницу, что отпечатывается под серыми глазами полукругами темными, по которым Зое пальчиками своими водит, заводя подушечки на веки и прикрывая их. И Леви засыпает спокойным сном с той, что была причиной всех его тревог и несчастий. Когда в Британию возвращается Сами-Знаете-Кто, на руке Леви загорается метка черная, что клеймит его безвозвратно борцом за чистую кровь. Как трус последний Аккерман прячет ее в школе ото всех и скрывает заклинанием, когда оказывается наедине с Зое. Ни к чему ей знать, что как только он покинет стены школы магической, так сразу отправится истреблять ей подобных. Но ад поджидал за ближайшим поворотом, когда в школу Пожиратели вломились и начали порядки свои наводить, издеваясь над теми, чья чистота крови хотя бы на секунду вызывала сомнения. Слизеринцы же торжествовали, радуясь привилегированному положению. Когда Зое получила свой первый Круциатус, за то, что заступилась за младшекурсника-грязнокровку, Леви рядом не было. Известие его застало в гостиной Слизерина, когда громко смеясь с ним поделилась однокурсница, говоря, что у Зое и правда кровь на редкость грязная.  У Аккермана сердце тогда удар пропустило и кулаки сжались до хруста косточек, но миру явилась лишь пренебрежительная усмешка, что губы тонкие в оскал скривила. Ему хотелось забрать Ханджи, выкрасть из Хогвартса и спрятать как заветное сокровище в самом глубоком подземелье, чтобы никто никогда ее не нашел и не посмел сделать больно. Пускай единственной болью ее будет он, Леви. Но он лишь пальцами в ладонь впивается, полумесяцы красные на кожи вытачивая. Когда-нибудь он наберется смелости поговорить с ней. Когда-нибудь он не будет связан традициями и обычаями чистокровной аристократии. Когда-нибудь он найдет в себе силы защитить ее. Когда-нибудь, когда возможно будет слишком поздно.