(не)Правильно

      Леви засыпает чай в заварник и тянется за свежим кипятком. Ударяясь о стеклянные стенки, вода перетекает в струящийся пар, что приятно пахнет: лёгкой горчинкой и терпкостью. Руки действуют без указки – машинально, а мысли плавно уплывают в далёкие дали. Раньше Аккерман таким не страдал. По крайней мере, не в такой ярко выраженной степени: в облаках не летал, о немыслимом не задумывался, песчаные замки не строил. А сейчас… Леви раздражённо фыркает, отгоняя мысленные перипетии, и накрывает заварник полотенцем, чтобы дать чаю настояться. Жаль, в голове нельзя загнать всё лишнее под такой колпак и оставить дожидаться лучших времён, что, кажется, никогда не наступят.       Аккерман упирается руками о столешницу и, прикрыв глаза, замирает, вслушиваясь. В такой поздний час уже не слышно шуршания бумаг, неспешного бормотания служащих, что извечно сливается в неразборчивый белый шум. Офисные помещения Разведкорпуса вне экспедиций днём кипят, однако с наступлением сумерек комнаты пустеют, и дымка неспешного спокойствия пропитывает воздух.       Однако на четвёртом этаже, что раньше именовался чердаком, всё также царит возня: офицерам ударных отрядов наконец-то выделили пространство для столов. Как водится, сами капитаны и командир группы этой работой не занимались, спихнув всё на младшие чины – уже неделю рядовые и лейтенанты уползали с чердака в одиннадцать часов, еле ноги переставляя. Работы было много, да и от бумажной волокиты их никто не освобождал – это армия, а не детский сад.       Аккерман машинально достаёт из внутреннего кармана часы. Задорно открывшаяся крышка возвещает, что сейчас уже начало первого часа. В такой время обычно единственный полуночник в штабе – он. Леви едва хмурится: он отчётливо слышал, как последние сослуживцы из второго ударного ушли с наступлением темноты, прощаясь… Стало быть, кто-то всё же остался вычищать помещение и заниматься бумагами.       "Кáта..."       С этой мыслью Леви вдруг почему-то становится теплее. Он готов решить, что это пар от заварника, да вот только чайная гуща за это время подостыла. Не от чая это тепло, да и не по коже оно идёт – а глубже, разливается где-то за грудиной и ползёт в стороны, предательски подчиняя себе.       Аккерман с резким недовольством втягивает воздух: от безделья все эти мыcли, надо просто заняться делом. Однако пока руки открывают шкаф в поисках посуды, а затем берутся за чайник, капитан продолжает рассматривать это теплое чувство под микроскопом, старательно, дотошно – будто Ханджи.       Потому что это чувство выбивает из привычной колеи. Оно тянет его к другому человеку, так настойчиво и упорно, что Леви неосознанно поддаётся. Поддаётся, хоть после Фарлана и Изабель дал зарок. Всё же Аккерман ловит себя на том, что выискивает её взглядом на построении и тренировках, что подспудно радуется, когда Ханджи с хитрой улыбкой зовёт среди прочих офицеров её за их стол; что в груди начинает клубится волнение за неё, когда в экспедициях Кит Шадис начинает перекраивать строй, посылая ударные отряды в арьергард; что среди его документов нет-нет да и промелькнёт заполненная её почерком бумага; что он уже знает повадки чужой строптивой лошади, потому что её наездница едва с ней справляется; что с каждой встречей невольно загадывает о новой…       Любопытство, интерес, дружба, влюблённость – любая привязанность – всё это неправильно. Когда сближаешься с кем-то, всё же стоит помнить, что ты неизменно его потеряешь. Потеря воплощается в страшные эмоции, бессердечно пронизывающие душу тысячами иголок. К тому же – они оба служат в Разведке, шансы на смерть равные. А думать о том, что кто-то будет рыдать на его сымитированных похоронах – ведь тела из-за Стен привозили редко – до тошноты неприятно.       Леви крепко повторил весь свод правил “почему нет” ещё в первый раз, когда пришёл с поручительными бумагами от Эрвина Смита на полигон, разыскивая капитана второго ударного отряда – Дункана – персонажа странного и не во всём приятного. Он слыл холодным самодуром, не лишённым мастерства на поле боя; у него было чему поучиться в плане техники и тактики, но характер портил решительно даже эту ложку мёда. В тот день Дункан был в компании своего дружка из Гарнизона – безымянного капитана навеселе, который в шутку предложил поставить Леви и других солдат на полигоне, устроив дружеское состязание: два разведчика и один рядовой Гарнизона. Кажется, они тогда поспорили на офицерскую честь и ящик саке – гарнизонный солдат выбыл первым из соревнования.       Когда их взгляды встретились, клинки сошлись в ближнем бою, Леви вспомнил её – в прошлой экспедиции он в одиночку справился с тремя титанами, на него глазело много солдат. И почему-то Аккерман запомнил эти зелёные омуты: настороженные, но открытые – вот, какие глаза были у лейтенанта Катрины Бишоп.       Леви выиграл то сражение, но вот битву за спокойствие своего сердца, кажется, проиграл. С тех дней всё и пошло наперекосяк. Кáта методично, но верно захватывала пространство в его мыслях – всё больше и больше с каждой новой встречей в корпусе, с каждым столкновением в боях на экспедициях… И самое страшное – Леви нравилась эта экспансия, она порождала щекочущее… неправильное чувство. Опасное и ненужное – Аккерман старался охлаждать голову, постоянно прокручивая доводы “против”, словно пытаясь в них уверовать. Даже сейчас, наливая чай, повторял, будто заклинание-оберег: "Неправильно-неправильно-неправильно-не…правильно-правильно…"       – Тц, – Леви морщится, понимая, что цокнул вслух на собственные мысли. А затем цокает вновь, когда видит, что сделал витая в облаках: снова заварил две чашки чая заместо привычной одной. В первый раз он, не найдя логического холодного объяснения, списал на случайность, но седьмой раз подряд – уже диагноз. Как вообще так получилось? Как Катрина Бишоп смогла залезть ему под кожу и добраться до сердца?       На чердаке слышится возня: кажется, падает папка, и листы рассыпаются по полу. Этот шум действует на капитана отрезвляюще. Чай заварен и разлит – с этим ничего не поделаешь. Леви достаёт из шкафа припрятанное печенье и, взяв обе кружки, направляется к лестнице. Ступеньки выучено скрипят – третья и десятая снизу, на девятой есть небольшой уклон. Дверь чердака распахнута настежь, из неё потоком льётся ночной бодрящий воздух из мансардных окон.       В сумерках помещение кажется меньше, чем есть на самом деле: тени сгущаются клубками в углах, визуально стягивая стены. Чердак укутан пеленой ночи, контуры пустой необжитой мебели отливаются синевой, стулья хаотично расставлены без порядка и системы. Леви прищуривается, привыкая к смене освещения, и находит Катрину за дальним столом в гротескном окружении из стопок бумаг. Кажется, если капитан Дункан и заполнял что-то из отчётных документов, то только рисунки на полях. Её стол единственный выхвачен из темноты комнаты светом одинокой свечи, чьё пламя изредка шипит, перебивая скрип пера.        Стоит переступить порог – над кучей папок появляется макушка. Леви всё так же замирает, как и в первый день, что поднялся ночью проверить, кто продолжает вычищать заброшенные завалы, как и во все последующие дни, что вдруг стал заваривать чай на двоих.       – Добрый вечер, Леви, – раздаётся из-за груды бумаг прежде, чем Катрина отодвигает стул и поднимается, едва возвышаясь над кипами. Аккерман сдержано кивает.       – Вечер, Кáта, – подходит к дивану, что принесли вчера, ставит на столик чашки и мешочек с печеньем. – Твой отряд ушёл час назад, если не больше.       – Да, когда мы закончили с уборкой… – она отстранённо оглядывается и губы вдруг трогает смущённая улыбка, что бывает при высокой усталости, когда желание выспаться перерастает в стремление лечь хоть на пол и уснуть. Леви хмурится, усаживаясь.       – Тогда что ты тут делаешь?       Бишоп почему-то не двигается, всё также держась за спинку стула.       – То же, что и ты. Сам знаешь: конец квартала, со всех требуется отчёт… – Катрина потерянно разводит руками, указывая на весь бумажный беспорядок.       – У лейтенантов всего два отчётных табеля на неделю.       – Да, но у капитанов их больше… А у Дункана мало времени…       – Тц, у него мало желания, – перебивает Аккерман. – По уставу ты не обязана этим заниматься.        Кáта мягко смеётся, качая головой:       – Увы, я – не ты, Леви… Препирательства с начальством редко сходят с рук. Он приказывает, а я подчиняюсь. Такова мораль субординации.       – Тем не менее, эта же мораль субординации не мешает тебе открыто спорить с Китом Шадисом в обсуждении диспозиции.       Она морщится, отмахиваясь:       – Только когда он мудрит, что и слепому видно: такой план заведомо провальный. Не стоит ни времени, ни крови бойцов… Командир Эрвин говорит, что порой подобная “дурость” может быть полезна…        “Дурость”. Леви чуть в голос не смеётся. Интересное, но меткое слово Смит всё же выбрал.       – Много тебе осталось? – она рассеянно кивает, затем отрицательно мотает головой и вдруг смеётся. Леви кисло щурится: кажется, так и начинается нервное истощение.       – Извини… – Катрина трёт лицо. – Кажется, я дошла до середины этого месяца… Так что, в общем, не так много, как было… А ты всё дописал?       Аккерман ворчливо цокает:       – Тц, ещё осталось. Прелесть этих бумаг, что они никогда не закончатся. Я принёс чёрный чай – он бодрит. Если ты намерена и дальше себя изводить, то хотя бы сделай перерыв… – короткий кивок. Леви закатывает глаза, усмехаясь: – Ещё немного и я решу, что ты пытаешься меня пересидеть.       – Ты себя не бережешь... – она вдруг хитро прищуривается. – А такое вообще возможно?       – Нет, – Катрина медленно наклоняет голову на бок, рассматривая его, а затем тихо смеётся, словно повторяет услышанное в мыслях. Наконец, огибает стол, садится рядом.       – Спасибо, – произносит она мягко и с улыбкой, когда берёт чашку в руки. – Я у тебя в долгу. Завтра как раз выходные, куплю чай на рынке – хоть какая-то компенсация…        “Не стоит” – чуть не слетает с языка, но Леви вовремя сжимает губы. Отчего же не стоит? Почему он хотел ответить “не стоит”? Он же свой, купленный на кровные гроши чай ей заваривал уже неделю. Даже Ханджи, навязчивая четырёхглазая, восполняет запасы, когда они вместе чаёвничают. Аккерман тупит взгляд, рассматривая игру свечи в своей чашке.       – Признателен. Бери чёрный крупнолистовой в третьей лавке после рыбного ряда, – сухо отвечает капитан.       Катрина чуть хмурится, отпивая чая:       – Я обычно покупаю в первой… Быть не может, они его размешивают?       – Именно. Учись, пока я жив, – усмехнувшись, Леви лениво, практически индифферентно подталкивает мешочек с пряниками в её сторону. Кáта с улыбкой качает головой, что-то бормочет себе под нос. Она уже почти спит: подперев лицо рукой, сонно моргает, украдкой зевая.       – Тебя дома никто не ждёт? Семья-друзья? – Катрина, вздрогнув, открывает глаза, встречаясь с острым взглядом Леви. Такой резкий вопрос от капитана застаёт врасплох, хоть в последние дни они вообще говорили о многом. – Ты всю неделю сидишь до ночи…       – Ты тоже сидишь сиднем до ночи, – остро парирует, ставя чашку на стол. Аккерман лишь усмехается, когда Бишоп сонно хмурится, уходя в мысли.       “Дома. Тебя дома никто не ждёт?”. Интересное слово Леви выбрал – знает же, что они все квартируются одинаково от корпуса, если нет семьи: рядовые – в общих казармах, офицеры – в более индивидуальном жилье. Сами себе семья. Да и два дня назад он её провожал, видел, где живёт…        Кáта трёт глаза, виновато улыбаясь:       – Извини, резко вышло, не хотела… Насчёт твоего вопроса: нет, мои соседки знают про всю эту бумажную волокиту. А семья…       Свеча резко трещит, изрядно подтаявший воск быстро скользит к подсвечнику, рисуя на нём забавные белёсые полосы. Кáта отстранённо всматривается в трепещущий огонёк и отчего-то ей хочется продолжить говорить. Словно компания смурного Леви развязывает язык.       – С семьёй я не живу, с тех пор, как смогла вступить в кадетский корпус. Решила, что уж лучше так, чем оставаться там. В первый раз нас разметало, когда мне было тринадцать – брат вырос, став совершеннолетним, ушёл из дома. Пытался и меня увести, но Полиция нас нашла. Меня вернули к отцу, тот настоял, задействовал связи. Хоть он и офицер Полиции, но пьяница знатный... А Виктор в люди выбился сам: сейчас работает помощником пекаря на севере стены Роза, всё хочет на собственное дело скопить. Раз в полгода встречаемся, брат привозит вкуснейшую выпечку – этим он в нашу покойную маму пошёл. А отец… без понятия, где он и как. Хотя, наверняка не пропал – даже таким пьяницам, как он в Полиции находится доходное дело… А ты?...       На мгновение Бишоп замирает, не решаясь поднять взгляда. Всё вдруг кажется таким неуместным: и её ответ, и её вопрос. Ощущение, будто она теперь сидит перед Леви нагая, и прикрыться больше нечем. Сердце, трепыхаясь, начинает пропускать удары.       Но вдруг тишину разрезает хриплый голос:       – Своего отца я никогда не знал. Мать работала в публичном доме, а после моего рождения пыталась зарабатывать в прачечной. Умерла, когда мне было пять, от голода – в Подземном городе было не так много возможностей заработать, да и еда там... так себе. Мальцом меня взял под крыло один бандит... Не знаю, почему, наверное, тот был в долгу у матери... Проучил пару лет – и растворился в улице, как и появился. Солнце я впервые увидел в двадцать лет, когда Эрвин сделал предложение, от которого было невозможно отказаться. Я вступил в Разведку с двумя друзьями… – свеча снова трещит, фитиль почти догорает, устремляясь к основанию подсвечника. – Они погибли в первую же экспедицию…       Кáта чувствует, как что-то глубоко в её нутре ломается – лёгкая корка льда, наращённая за годы броня – нечто крепкое, защищавшее все эти годы, ограждавшее от опасного чувства, которое она боялась даже именовать. Но теперь, всматриваясь в голубо-серые омуты и потерянно моргая, Бишоп чувствует себя иначе.       Пламя свечи вздрагивает и тухнет, медленно укрывая саваном сумерек весь чердак. В такой темноте легко потеряться, поддаться страхам. Но Катрина, выдохнув, робко касается ладони Леви, что покоится на диване рядом, и практически сразу ощущает, как его пальцы сплетаются с её. Крепко и надёжно. Так правильно.       В ночной тьме не видно ни зги, но синева очерчивает абрисы их лиц, и Леви готов поклясться, что она улыбается. И он улыбается…       Проходят минуты, а, быть может часы, и их руки расстаются. Ката отходит к столу, достаёт новую свечу, коробок спичек. Мрак чердачной мглы снова отступает, и в выхваченном островке золотисто-мандаринового отблеска они сидят до рассвета, дописывая документы друг друга, распивая не один заварник. Утром Эрвин Смит удивится, когда, просматривая бумаги, снова найдет отчётные Леви, написанные явно не его почерком, и отчёты капитана Дункана, что точно заполнял Аккерман. Командир группы будет долго всматриваться в чернила, но те не изменят своей формы.       И хоть касание рук – единственное, что произошло в ту ночь, именно тогда и Леви, и Кáта перестают убегать от опасного, страшного, необъяснимого, болезненного, но прекрасного чувства, даря ему имя.       Не "интерес", не "увлечение".       Здесь котируется куда более сложное слово, оставляющее на языке горько-сладкое ожидание, ещё не слетев с него.       “Влюблённость... Почти что любовь”.