1.

— Пропустите меня к верховному эпистату! Эвтида не терпела отказов с самого раннего детства, что сказалось даже теперь. Стоя напротив возмущенного и слегка обескураженного таким наглым поведением Тизиана, кроме накатывающей все больше и больше ярости девушка не ощущала ничего. Разве что бескрайнее море разочарования и жгучей обиды. — Обезумела? — мужчина хмурит брови, стараясь внушить страх своим внешним видом, — Верховный эпистат — правая рука самого фараона, ты не можешь заявляться к нему, когда тебе это взбредёт в голову! Эва лишь раздраженно фыркает, закатывая глаза. Абсурд сложившейся ситуации заставляет её действовать, напрочь забывая о здравом смысле. Когда посреди ночи к ней в хижину завалился один из охотников, сообщая, что уже утром ей придётся покинуть город, чтобы отправиться в столицу, она изумленно приоткрыла рот, игнорируя сотни вопросов проснувшейся от шума подруги. Последней каплей стала причина, по которой ей предстояло незамедлительно собирать все необходимые вещи, чтобы на рассвете уже отправляться в дорогу. — Поедешь во дворец фараона, — буркнул явно не настроенный на длительные распросы крепкий мужчина, — Больше мне ничего неизвестно. — Во дворец фараона? — холод пробежал по спине, оставляя крупицы где-то под кожей, — Зачем же я там понадобилась? Мерзкая усмешка охотника не оказала никакого чудотворного воздействия на юную шезму; липкий страх, казалось, был готов затопить её с головы до ног, выплескиваясь во все окружающее пространство. — В качестве наложницы выбрали тебя, — он угрюмо пожал плечами, — Будь довольна, не каждой в такой глуши выпадает подобный шанс. Озолотят тебя всю, ни в чём нуждаться не будешь. Охотник быстро скрылся в темноте, оставляя вскрикнувшую от захлестнувшего негодования Эвтиду без каких-либо объяснений. Немыслимо. Её, свободную девушку, отослать в гарем самого фараона, в золотую клетку. Самые отчаянные представители знатных семей добровольно отдавали своих дочерей во дворец, отчего всем было доподлинно известно о том, как сложно было оказаться в гареме, пусть вся твоя семья готова одарить нужных чиновников золотом. Эва же была сиротой, безродной девушкой, которая всю жизнь положила на обучение. Никаким образом она не могла оказаться в такой ситуации просто так, явно кто-то вмешался, приложив к этому руку. И она точно знала, кто именно. В тот день никто так и не пропустил её к Амену; Тизиан упорно игнорировал любые упрашивания, крики, а затем и угрозы. Его таким не возьмешь — Эвтида, осознавая, что силой меряться бесполезно, учитывая её шаткое положение и их колоссально различающуюся весовую категорию, злобно выплюнула охотнику в лицо особо грязное ругательство, после чего поспешила скрыться в глубине поселения. *** Об их связи с эпистатом прознал один лишь наставник. Реммао сразу заподозрил неладное, обнаружив частое отсутствие особенно буйной ученицы в собственной хижине по ночам. Подумал, что Эвтида решила ослушаться его, начала тайком брать заказы. Каким же сильным было его изумление, когда однажды он обнаружил её в пустынном переулке, прижимаемой к каменной стене Аменом. Никакие увещевания и строгие приказы немедленно прекратить подобные отношения на Эву, естественно, не подействовали. Снова и снова она пропадала в ночное время, и пока Дия задавалась вопросами о местонахождении подруги, Реммао лишь тяжело вздыхал, потирая ладонями виски. — Будь осторожна, — единственное, что удается выдавить из себя наставнику, когда осознание, что непокорную девушку отвадить от ночных прогулок не выйдет, приходит к нему окончательно. И даже для него новость о том, что Эвтиде приказано без промедлений собирать вещи и готовиться к отъезду в столицу, стала настоящим громом посреди ясного неба. — Что все это значит? Он пробрался к ней в хижину на рассвете, желая знать ответ на волнующий вопрос. Говорить приходилось шепотом, чтобы не разбудить спящую в незнании Дию, но по нахмуренным бровям и раздраженному тону было ясно — он в ярости. — В наложницы к фараону? Тебя? Да где же это видано! — приближается к сидящей прямо на полу девушке, скрестив руки на груди, — Ты точно не хочешь мне ничего рассказать? Эвтида выдыхает судорожно, вздернув голову, открывая таким образом вид на залегшие под глазами тени и высохшие солёные дорожки от слёз. Имей она хоть каплю информации, рассказала бы тут же, стараясь спастись из сулящего ей кошмара. — Я пыталась, — голос предательски надламывается, и наставнику кажется, что это у него в груди что-то болезненно оборвалось, — К эпистату меня даже близко не подпустили. Она всхлипывает, ощущая накрывающее с головой чувство безысходности. Тянется ближе к Реммао, а тот охотно раскрывает свои объятия, давая юной шезму забыть о тревогах хотя бы на жалкие несколько минут. — Не смей брать заказов, — шепчет он прямо в тёмную макушку, — Я разузнаю, что к чему, и постараюсь тебя вытащить. Эва вымученно кивает, горько улыбаясь. Она знает, что это невозможно, и что взрослому и опытному наставнику это должно быть известно куда лучше, чем ей. *** — Господин! Вы вернулись! Сгорбленный, худощавый прислужник, не скрывая искренней радости, разводит руками в приветственном жесте. Он знает верховного эпистата довольно давно, что заметно по чересчур эмоциональному обращению. Амен молча проходит вглубь покоев, игнорируя столь пламенное приветствие, пусть слуга и успевает считать всего на миг проскользнувшее на суровом лице удовольствие. Скидывает с крепких плеч белоснежную накидку, которую старик тут же спешит поднять, дабы отнести его прачкам, а после устало разминает уставшие после долгой дороги мышцы. — Всё сделал, как я приказывал? Отряд охотников, сопровождаемый немногочисленными лекарями и слугами, въехал в столицу ранним утром. И пока все искали расслабления в самых разнообразных местах, будь то купальни, кабаки или даже публичные дома, Амен направился прямиком во дворец и отнюдь не ради долгожданного отдыха. До глубокой ночи он был вынужден отчитываться перед фараоном, докладывая ему об успехах в охоте на шезму и попытках разузнать хотя бы что-то о хвори. В своих собственных покоях, обустроенных прямо во дворце, верховный эпистат оказывается совсем поздно. В голове стоит гул, а мышцы продолжают ныть от бесконечных изнуряющих нагрузок. Оказаться в покоях, погруженных в приятный для зрения полумрак, созданный кое-где заранее зажженными масляными светильниками, становится чем-то долгожданным и невозможно приятным. Пусть и все условия проживания, предоставленные верховному эпистату в поселении, были вполне комфортными, возвращение во дворец приносило внутреннее удовлетворение. Это место, безусловно, не являлось настоящим домом и вряд ли стало бы им однажды, но он привык, закрывая глаза на странное чувство тревоги. — Как же я мог ослушаться вас, мой господин, — склоняется в поклоне, но явно желает сказать что-то ещё, и Амен нетерпеливо склоняет голову набок, ожидая любых подробностей, — Только вот… Та наложница оказалась слишком буйной. Мужчина выгибает бровь, абсолютно не выглядя при этом удивленным, а после скользит взглядом по морщинистой щеке, на которой горят свежие глубокие царапины. Сдерживает ухмылку с трудом, понимающе кивая головой. — Она должна быть тут прямо сейчас, — в голосе звучит привычная сталь, — А ты можешь отправляться спать. Старик вновь улыбается, склоняясь практически к самому полу, удерживаемый строгим взглядом от того, чтобы бухнуться на колени. Пятится, инстинктивно прикладывая ладонь к израненному лицу, а затем скрывается за массивными резными дверьми. Амен тяжело вздыхает, опускаясь на заправленную дорогим покрывалом постель. Подгибает одну ногу под себя, ожидая того момента, когда хорошо известная ему наложница, узнав правду, попытается выцарапать глаза и ему самому. Он ни на секунду не сомневается, что реакция будет бурной и достаточно агрессивной, но о содеянном не сожалеет ни капли. Звук открывающихся дверей заставляет эпистата поднять голову, отрываясь от тяготящих размышлений. Хрупкую фигуру практически силой впихивают в покои, сразу же захлопывая за ней двери, отрезая таким образом любые пути к отступлению. Амен в последнюю очередь желал, чтобы она ощутила себя заточенной в клетку, но думать было поздно, особенно когда блики лампад позволили детально рассмотреть стоящую перед ним девушку. Слуги поработали на славу — первая мысль, мелькающая в голове, и в то же время последняя. Он ощущает приятную пустоту, понимая, что ни о чем больше думать не сможет, как минимум следующие несколько часов. Картина перед глазами слишком манящая; красный шёлк на смуглой коже смотрится так, будто был создан специально для неё, впрочем Амен в этом не сомневается. Алая юбка, подол которой струится по полу, сидит на поджарых бедрах, как влитая, а характерные разрезы с двух сторон наводят на логический вывод — на ней отсутствует любой намёк на белье. Мужчина невольно сглатывает, замороженный, хмурясь от мысли, что ей пришлось в таком виде преодолеть даже недолгий путь по коридорам дворца. Только он в праве наблюдать такое зрелище. Подвязанный на худом животе своеобразный пояс из серебряных круглых пластин звенит, и этот звук заставляет поднять серые глаза выше. Красный топ, обрамленный множеством самых разных побрякушек, подчёркивает молочную грудь, визуально делая её даже больше. На хрупких плечах покоится пурпурная накидка из сатина, тонкие пальцы нервно её теребят, привлекая внимания к аккуратным кольцам и золотым браслетам уже на предплечьях. Всё это — ничто. Он понимает, что окончательно пропал, когда встречается взглядом с горящими необузданной яростью зелёными глазами. Эвтида склоняет голову набок, заставляя закрепленное с помощью высокого хвоста изумрудное украшение соскользнуть со лба. Амен понимает — обзор закончен, ведь его маленькая шезму, будучи девушкой отнюдь не глупой, поняла абсолютно всё. — Так это ты! — голос дрожит от переполняющей брюнетку злобы, — Ты всё знал! Преодолевает расстояние между ними в пару шагов, что заставляет эпистата подняться с постели, дабы иметь шанс предотвратить возможные удары. — Как ты мог? — в глазах плещется настоящий океан обиды, и внутри у Амена что-то болезненно сжимается, — Там остались мои друзья! Она даже осмеливается занести руку для оглушающей пощечины, но выработанные за годы службы инстинкты верховного эпистата не подводят. Мёртвой хваткой впивается в тонкое запястье, а после с такой легкостью, будто Эвтида ничего не весит, тянет её на себя, опрокидывая на кровать. Глаза округляются, наполненные удивлением, она пытается что-то возмущенно выплюнуть прямо в ухмыляющееся лицо нависающего над ней Амена, но удается только открывать и закрывать рот, глотая ставший горячим воздух. — Я знал, что ты будешь негодовать, — говорит предельно сладко и ласково, а сам тянется к накидке, в одно движение стягивая ту с плеч, — Но не мог поступить иначе. — Ты — лжец, — шипит Эва, замечая, как оба её запястья Амен без труда помещает в одну свою ладонь, задирая их над головой, — Я боялась никогда тебя не увидеть! Мужчина прячет наполненную удовлетворением улыбку, аккуратно затягивая узел на женских запястьях; вот и пригодилась очередная дорогущая тряпка, которую служанки нацепили на неё, стараясь сделать ещё привлекательнее. Бесполезно. В глазах Амена она всегда будет совершенна, кем бы ни была. Подмечает, что руками девушка практически не дёргает, движения лишь для виду, не хочет признавать своё поражение так сразу, пусть он и понял, что такой расклад был не самым удачным, но приятным для неё. — Без моего приказа тебя бы никуда не отправили, — отстраняется, оглядывая собственную работу, — К тому же, я не мог увезти тебя никак иначе. В столице полно лекарей и писцов, а на наложниц всегда есть спрос. Она хмурит брови, видя, как Амен опускается на колени перед кроватью. Прекрасно знает, что он собирается сделать, стоит горячим пальцам обжечь нежную кожу внутренней стороны бедра. Любой протест застревает комом в горле, как только мужчина задирает подол алой юбки, обнажая стройные ноги. Пальцы судорожно впиваются в покрывало; взгляд сталкивается с затопленными похотью серыми омутами. — Я скучал, — мурчит он, оставляя расцветающий лиловым укус на лодыжке, начиная осыпать нежными поцелуями бедра, поднимаясь все выше и выше. — А я нет, — отворачивает голову, стараясь скрыть моментально расцветший пунцовый румянец на щеках, но закусывает губу, стоит услышать хриплый смех где-то внизу. — Поэтому ты настолько мокрая? Эвтида нервно дёргается, ощущая, как он небрежно раздвигает пальцами половые губы, размазывая обильно выступившую влагу. Иногда ей кажется, что контролировать себя рядом с ним невозможно; её тело ей попросту неподвластно, желая эпистата каждую секунду, когда он находится рядом. Поток мыслей прерывается размашистым мазком языка. Он знает, что делает, опыта за плечами предостаточно, но успокаивает то, что большая часть этого опыта была разделена именно с ней. Надавливает языком на клитор, посылая по телу тысячи разрядов, сопровождаемые развратным стоном. Старается, глотая её соки, не останавливаясь даже, чтобы перевести дыхание. Осознание, что она — такая раскрытая, уязвимая, возбужденная и вся его, будто бьет по оголенным нервам. Лижет аккуратно, игнорируя набухший комочек нервов, наслаждаясь её жалобным хныканьем. После движения становятся более грубыми, жесткими, огибает языком вход, а затем толкается внутрь. Эвтиду подбрасывает на кровати. Наслаждение безграничное, сладкое и до одури пьянящее. Сам верховный эпистат вожделенно целует её между ног, создавая при этом череду развратных хлюпающих звуков. Любая горечь недавних переживаний о неизвестном и пугающем будущем словно смывается волной. Сейчас существуют только он и его настойчиво толкающийся внутри язык. Закусывает губу практически до крови; сдерживаться становится все сложнее. — Непокорная, — отстраняется от неё всего лишь на миг, довольно облизываясь, — Моя. Юная шезму вскрикивает, дёрнув крепко зафиксированными руками, стоит Амену обратно зарыться ей между ног. Во влажный жар с легкостью погружаются сразу три узловатых пальца, начиная резкие и выверенные толчки прямо по спрятанной глубоко внутри точке. В уголках глаз собираются слёзы, она знает, что игра проиграна без шанса на реванш, когда пухлые губы засасывают клитор под непрекращающиеся движения пальцев. А затем эпистат, изучивший её тело, как свои пять пальцев за всё время их отношений, начинает быстрыми движениями лизать центр её возбуждения. Эва визжит, чувствуя, как её резко выбрасывает за грань наслаждения. Все тело бьет крупная дрожь, глаза невольно закатывается, и она видит под крепко сжатыми веками, как взрываются вселенные, растекаясь разноцветными всполохами. По щекам стекают слёзы, пока она приходит в себя, стараясь как можно скорее восстановиться после захлестнувшего с головой оргазма. Смутно видит вновь нависающую фигуру Амена и инстинктивно тянется к поясу на белоснежных льняных штанах, но слишком поздно вспоминает о том, что руками ничего сделать не может, поэтому громко лязгает зубами прямо напротив заметно выпирающего мужского желания. — Расслабься, — он лишь улыбается, освобождаясь от последнего элемента одежды, после чего помогает Эвтиде стянуть платье через голову, оставляя ту полностью обнаженной. Ткань ненужной тряпкой летит на пол, но брюнетка не отслеживает её направление; взгляд прикован к рельефному торсу мужчины, испещренному многочисленными шрамами. Опускает глаза ниже и невольно облизывается; взору предстает внушительных размеров член, практически полностью прижатый к животу. На головке выступает капелька естественной смазки, и она понимает — Амен на пределе. Мягко опускает девичье тело обратно на подушки, одну из которых заботливо подкладывает под поясницу, чтобы улучшить угол проникновения. Забирается сверху, глядя в глаза напротив, наблюдая в них бесконечную преданность, обожание и непривычную покорность. Обрушивается на лежащую девушку с диким, изголодавшимся поцелуем. Терзает сухие губы, проходясь по нижней языком, незамедлительно запуская его Эвтиде в рот, сплетая свой с её собственным. Это самая настоящая схватка, из которой проигравшим выйти не хочет никто. Брюнетка пошло стонет прямо ему в рот, и у верховного эпистата срывает последние предохранители. Он входит резко, одним толчком, прекрасно зная, что его женщина полностью готова принять его; никогда не причинит ей боли. Замирает, отрываясь от таких сладких и желанных прямо сейчас губ. Загнанно дышит, глядя на возлюбленную, и начинает медленно двигаться под вымученные всхлипы. Он ей нужен, она не продержится долго, что Амен может сказать и про самого себя. Истосковался по прикосновениям, но сам ограничил себя в таком удовольствии, лишь подогревая затопившее с ног до головы липкое возбуждение. — Амен, — срывается на стон, и мужчина звереет, — Быстрее, молю тебя! Он не в силах ослушаться, отказать ей. Толкается резче, задаёт неумолимый темп, такой, что из Эвы вырываются громкие стоны, больше похожие на крики, а сам он рычит, ощущая, как чертовски хорошо в её влажном тепле. Он похоронит себя в ней, не иначе. Хрупкое тело покрывается мурашками, она прикрывает глаза в блаженстве, но почти сразу чувствует сильную руку, окольцевавшую тонкую шею. — Смотри на меня. И она смотрит. Ощущение, что падает в пропасть, не сопротивляясь этому. Его член так хорошо, так правильно растягивает тугие стенки, что хочется раствориться в этом моменте, продлить его так долго, как это возможно. Амен подхватывает её за ногу, закидывая себе на бедро. Угол тут же меняется, и Эва кричит, не сдерживаясь. Мужчина хмурится, не останавливаясь, пусть толчки и стали рваными, хаотичными. Кусает затвердевшие горошины сосков под одобрительный писк, зализывает их, зная, что она это любит. Так же сильно, как и его самого. Зубы сменяют ладонь на шее, покрывая тонкую кожу мелкими укусами. Метит её, подобно дикому зверю, а развратно стонущая шезму не против; ей искренне хочется чувствовать свою принадлежность этому властному, безжалостному мужчине. Эпистат чувствует, что она сжимается сильнее обычного, а стонет все громче и громче. Запечатывает на губах очередной страстный поцелуй, рукой спускаясь между дрожащих ног. После недавнего оргазма она всегда слишком чувствительная, поэтому хватает нескольких умелых движений на клиторе, чтобы очередная волна удовольствия заставила Эвтиду распасться на части в крепких мужских руках. Она кричит, задыхаясь от переполняющих ощущений, вся дрожит и сжимается, ощущая, как следом за ней с глухим стоном наслаждения достигает и эпистат, не покидая её тела. Амен, позволив себе полежать на ней несколько минут, восстанавливая сбившееся дыхание, поднимается, чтобы освободить запястья от пут. Целует нежные руки, а после ложится рядом, заключая Эвтиду в тёплые объятия. Улыбается хитро, и Амен невольно напрягается, ожидая от неё чего угодно. Она выглядит разморенной, уставшей и удовлетворенной, но даже в таком состоянии способна выкинуть какую-нибудь глупость. — Выходит, — очерчивает пальцем мерно вздымающуюся мужскую грудь, — В твоей постели я побывала, значит, встреча в покоях фараона состоится в ближайшее время? Его взгляд темнеет моментально, и у Эвы на мгновение замирает сердце. — Тебе нужно напомнить, кому ты принадлежишь, раз ты до сих пор это не усвоила. Он почти рычит, а шезму в ответ лишь смеётся. Заливисто, счастливо и свободно.