После зимы всегда наступает весна

Человеку нужна причина для существования, иначе жизнь ничем не будет отличаться от смерти.

Среди ряда надгробий, заметенных снегом, я чувствовала, как замерзаю и медленно коченею. Единственный мой опекун в этом мире умер, и я чувствовала, что тоже близка к тому, чтобы уйти из этого мира. Мне не было ни печально, ни страшно — в конце концов, это была собачья жизнь, и ранняя смерть была ожидаема с самого начала. Я смирилась, поэтому я сидела тут неподвижно, ощущая проникающий холод, как немеют конечности, как болит сердце… Сердце болело от другого. Тёмное небо затянуто тучами, так, что не видно сегодня луны. Снежные хлопья медленно падали с неба, и если посмотреть на это со стороны, не зная какой это беспощадный холод — можно даже решить, что картина выглядит умиротворяюще и уютно. Только если ты сидишь в доме у камина и пьешь горячее молоко, а не на холодной ледяной земле в одном лишь старом потертом пальто с чужого плеча. Пошевелив непослушными конечностями, я убрала с лица красную прядь и вытерла мокрое лицо. Желудок уже, наверное, присосался к стенкам позвоночника от голода. Это ощущение стало настолько привычным, что я даже перестала замечать это чувство. Вот почему мне так казалось, что смерть близка. Вот почему я не двигалась с места. В этом году зима в стране Огня выдалась неожиданно сильной. Если в прошлые годы здесь снег падал редко-редко и так же быстро таял, то в этот раз все было иначе. Оставшись на улице, без опекуна, без еды, без денег, и даже одежды… я не могла на себя надеяться, ведь я была всего лишь маленьким ребенком. — Так и собираешься тут сидеть? Голос раздался неожиданно. Я вздрогнула, поворачиваясь в нужном направлении, и задрала голову вверх, чтобы посмотреть прямо в лицо этому высокому человеку. Мужчина выглядел слегка скучающим и напряженным. Он казался ни к месту в этом бедном кладбище, со своими косыми и хлипкими надгробиями. У некоторых могил они вовсе отсутствовали, но моему дедушке повезло, его дети подсуетились и поставили ему. — Дядя… — едва шевеля языком, пробормотала я, снова отворачиваясь. — Зачем вы здесь? — Зачем ты здесь позволь мне спросить, — мужчина сдвинулся с места, направляясь в мою сторону, а после, встав прямо напротив меня. Я тупо уставилась на его обувь, не испытывая никаких эмоций или мыслей в данной ситуации, и он раздраженно спросил: — Собираешься помереть? — А что еще мне остается? — безразлично мазнув по нему взглядом, я заметила, как едва заметно у него перекосило лицо. Однако очень быстро он вернул себе привычное скучающе и слегка высокомерное выражение лица, которое у него было практически всегда, когда я его видела. — Думаешь отец обрадовался бы этому? «Оставь свои нравоучения при себе, пожалуйста» подумалось мне. — Он мертв, — как бы напомнила ему я. Он хмыкнул. — В любом случае, его усилия не должны быть напрасны, — вновь попытался он. Я задалась вопросом о том, чего же он добивается. Он будто бы пытался воззвать меня к совести, будто бы я поступила плохо, но ведь это жизненные ситуации, которые не зависят от меня. И они привели меня к тому, что я имею сейчас. То есть, абсолютно ничему. Возможно ли что он пытался добиться от меня признания? Мол, вот я бедняжка, мне нужно твое спасение? Но я была до глупого гордой. Настолько упряма, что лучше я рядом с этим же гробом лягу, но не попрошу о помощи у человека, который, сейчас с хладнокровием смотрит на меня с высоты своего роста, будто высокомерный король на тупого слугу. Словно идя в разрез с моими мыслями, он вдруг присел рядом со мной, опираясь одним коленом об землю, я с легким любопытством посмотрела на это. Неожиданно он протянул мне свою ладонь. — Идём со мной. Я позабочусь о тебе. Я посмотрела на него. Внимательно вглядываясь в лицо, будто пытаясь прочесть его мысли. Он смотрел невозмутимо, и даже толком не моргал. Казалось он постарел с нашей последней встречи, но не могу утверждать, никогда раньше я не смотрела на его лицо так близко, и также никогда и не рассматривала особо. Возможно — с тихой надеждой подумалось мне, — Ему тоже больно от его смерти. Эта же мысль подтолкнула меня к тому, чтобы протянуть свою ледяную детскую ладошку и вложить ее в руку этого взрослого. В конце концов, взрослые должны заботиться о детях. Я никогда раньше не была у него дома, и также без понятия где это. Шли мы долго, и все это время не размыкая рук, снегопад не думал затихать, а становился еще сильнее. Начинался и ветер, от чего он надел мне на голову свою шапку, единственная забота которую он пока смог проявить. Я плохо изучила деревню в которой мне приходилось жить. Весь мой мир заканчивался домом дедушки и лесом, который был поблизости. Меня не интересовали соседские дети или какие-либо развлечения. В последние годы дедушка болел, и моя ежедневная рутина заключалась в уходе за ним. Маленький ребёнок-сирота и старик, брошенный своими детьми — самые одинокие и уязвимые. Вместе мы заботились друг о друге, а главное давали то, чего нам не хватало больше всего — всего на всего один человечек в жизни — компанию друг друга. У него были взрослые дочь и сын, но каждый был занят своей собственной жизнью. Дядя был тем, кто организовал в конце концов похороны, но при жизни дедушки, больше был озабочен деньгами и своей семьей, поэтому я удивлена что он вдруг решил мне помочь. У него также был не очень приятный характер, поэтому собственно, не был особо близок с дедушкой, который наоборот, обладал мягким сердцем. Однако это была моя ошибка довериться этому человеку, в чьей руке сейчас зажата моя ладонь. Мне не давали ни секунды на передышку, но ни сил, ни выносливости уже больше не оставалось, я начинала спотыкаться, но рука продолжала твердо, даже жестко держать меня. Тогда я и начинала понимать, что что-то не так. Но было уже… поздно. — Я привел её, — войдя в трактир, заполненный кучей бандитских рож, дядя силком затащил меня под всеобщее внимание. Притащил к определенному человеку, который единственный сидел за одним столом, который ломился от выпивки и пустых тарелок, мисок. Грязный, дурно пахнущий, он окинул меня цепким взглядом, под голос дяди, продолжавшего говорить: — Чистокровная Узумаки, вы ведь знаете на что они способны, их зовут настоящими дьяволами… — Я прекрасно слышал об Узумаки, — грубо заткнул его он, оставаясь сидеть на своем месте неподвижно, под нашими взглядами. Я ощущала мелкую дрожь охватившую меня. Дрожали и колени, вмиг ослабевшие. Я попыталась выдернуть руку из хватки, но уже заранее знала, что это бессмысленно. Меня грубо дернули на месте, а ладонь отпустили, вместо этого цепко хватая за предплечье. Почти больно. Дверь в трактир так и осталась открыта, и я ощущала пронизывающий ветер, пока работница не потрудилась запереть ее. Мне все сильнее и сильнее становилось плохо. Холодно, голодно, слабость охватывала меня рывками, и на самом деле я надеялась умереть в этот же момент. Рухнуть на глазах у этого народа, в хватке этого изверга, посмевшего торговать детьми. А ведь у него у самого есть дочери!.. Мне их жаль. Вот уже в который раз я думала, что теперь то, вот прям сейчас я того, но каждый раз кто-то вмешивался и не давал мне погибнуть. Меня продали. Уходя этот подонок не посмотрел в мою сторону, но думаю, что точно чувствовал мой колючий взгляд в свою спину. В свое время он назвал меня псиной безродной, однако я уверена, кем бы не были мои родители, всяко лучше быть их ребенком, чем звать такого человека как он, своим отцом. Я задавалась вопросом, неужели в этом мире нет принципа «неприкосновенности детей»? Хотя о чем я, даже в моем мире, ежедневно можно было прочесть новости и о более страшных поступках в отношении детей. За все время я не проронила ни одного звука. Я просто молча наблюдала за происходящим, гомон окружающих вызывал у меня головную боль. Мужчина, который сидел за столом, их главный, в какой-то момент доел и встал со своего места. Все это время я молча стояла перед ним, не зная даже как реагировать. Возможно, у меня был просто шок. — Девчонка… — прошелестел почти зловеще, касаясь моих волос руками. Он почти нежно протянул одну прядь, приближая к лицу чтобы рассмотреть красный цвет. Почти как кровь. С самого начала почему-то много уделялось вниманию к моим волосам, хотя я видела у некоторых расцветки и по хуже. Возможно дело было в том, что они были бордовыми, страшного оттенка, напоминая свежую кровь. — Эй ты, — окликнул он близстоящего. — Запри её в той в подвале, и кинь ей чего покушать, не хватало еще, чтобы сдохла от голода. Я даже испытала некое облегчение. Все это время пока он стоял так близко я почти не дышала. Лучше быть запертой в подвале, чем дышать с ним одним воздухом. В подвале, возможно, у меня будет время подумать. Хотя если честно, нет никого желания что либо делать... все бессмысленно.