Версальский фестиваль Весны

      Февральские вьюги кончились внезапно, и выглянувшее из-за пухлых ватных туч солнце казалось ослепительным драгоценным камнем, отблески которого ловили люди, звери, только-только выглянувшие из-под снежной шапки растения. Наблюдать за птичьими перепалками, выслушивать таинственные признания — было ли что-то лучше? Раньше Рене не могла представить себе подобного — запрятанная собственной судьбою в дальний угол истории, разве думала она, потерявшая все, получить хоть что-то?       В Версале трудно найти укромный уголок: нужно быть то здесь, то там, — непременно везде и сразу! Оставаться наедине с собой было не принято. Но сегодняшнее утро выдалось пустынным и тихим, потому направляемая лишь трелями жаворонков девушка бродила по цветочному лабиринту.       — Ах, я пропал! Пропал!       — Мы все поправим, месье Люлли.       — Не сносить мне головы! Король будет в ярости!       Голоса, что еще пару шагов назад сливались с пением птиц, стали громче, и Рене, влекомая собственным любопытством, приблизилась. В одном мужчине она узнала своего покровителя — Александра, но другой человек ей был не знаком. О чем они?.. Притаившись за зеленой стеной, Рене обратилась во слух.       — Разве не было замены для Изабель?       — Конечно была, о чем вы! Моя кузина Мари! — бессильно зарычал незнакомец. — Но она на другом конце страны! Мадемуазель Друэ говорила, что справится, и бедная Мари уехала искать удачи в Бетюнском театре, она не успеет вернуться к весеннему фестивалю… я пропал!       — Жан! Успокойтесь. Я все решу.       Александр прервался, скользнув невидящим взглядом по розовым цветам на изгороди:       — А теперь идите и подготовьте партитуру Изабель. Я найду вам Мелисэ и Шаритэ.       Мужчина покорно кивнул и, стеная, не вырывая клочья волос лишь потому, что его дрожащие руки не могли подняться к голове, исчез за поворотом лабиринта.       — Рене. Выходите.       Девушка вздрогнула. Но как?       — Эти прелестные ножки не вписываются в клумбу. Пожалуйста, мадемуазель де Ноай, я бы хотел взглянуть на ваше хорошенькое личико.       — Так и быть, месье, — притворно кротко проговорила Рене. — Но тогда предлагаю сделку: я позволяю вам составить мне компанию этим чудесным утром, а вы рассказываете, что приключилось у этого бедного мужчины.       — Поверьте, Рене, даже если бы вы не решились на маленький шантаж, я бы рассказал вам о трагедии Жана, — тихо хохотнул Александр. — Теперь бросьте свои игры, выходите ко мне.       Ласковые лучи солнца нежно грели бархатную кожу. Теплая рука Александра аккуратно поддерживала девушку. Легкий ветерок обдувал зарумянившемся то ли от смущения, то ли от такого жаркого марта, щеки, и Рене никак не могла решиться заговорить.       — Месье Люлли подготовил оперу для нашего короля в честь весеннего фестиваля. «Кадм и Гермиона», — заметив стеснение своей подопечной, начал Александр. — И вчера вечером он получил письмо от Изабель, исполняющей целых две партии. Она нижайше просила прощения и объявляла о своей тяжелой болезни, поэтому… весь театр грозит сорваться. Но я уверен в вас, Рене, — мужчина остановился и пристально взглянул в глаза девушки. — С Мелисэ вы справитесь, я слышал…       — Вы слышали, как я пою? — ахнула Рене.       — Это, конечно, тоже, — усмехнулся мужчина, — но хотел сказать лишь то, что слышал партию в исполнении Изабель. Вы сможете ее разучить за несколько дней и будете блистать на сцене.       Девушка умолкла. Лесть была ей приятна: что говорить, слова Александра придавали уверенности. Но…       — Кажется, вы говорили о двух партиях.       — Верно, — кивнул мужчина. — Но исполнительницу Шаритэ я еще, увы, не нашел.       Александр развел руками, будто бы показывая Рене, что сейчас они были наедине. Девушка лукаво улыбнулась.       — Думаю, король был бы счастлив видеть на сцене мадемуазель де Монтеспан. Он бросал на нее нескромные взгляды за ужином.       — Чудесно. Я всегда знал, что на вас можно положиться, мадемуазель де Ноай, — довольный своей воспитанницей, проговорил Александр. — Известите Франсуазу о ее новой роли. Жан передаст ноты, и к вечеру весеннего фестиваля вы будете готовы. Вы же справитесь?       — Всенепременно, мой благодетель.       Легким ветерком девушка унеслась в свою комнату: готовиться к завтраку и к разговору с Франсуазой. Мадемуазель де Монтеспан была своенравна и собиралась стать новой фавориткой короля, это было видно даже слепцу в самом глухом городке Франции. Потому-то Рене и желала заручиться поддержкой, если не стать ей близкой подругой.       Новое платье, прическа по моде — как славно, что ее служанка зимой обучилась всему в Париже! — и туфельки, звонкие туфельки, готовые пуститься в пляс хоть сегодня вечером. Она была готова ко всему.       Утренние церемонии прошли без сюрпризов, и вскоре после завтрака Рене смогла вызвать Франсуазу на приватный разговор. Узнав, что ей может выдаться возможность предстать перед королем теперь и на сцене, девушка была крайне довольна и даже поблагодарила Рене, предложив забыть прошлые обиды. Начать все сначала. От этого предложения было трудно отказаться — впрочем, мадемуазель де Ноай была благоразумна. Она хотела дружить с теми, кто мог оказаться сильнее ее. Даже если и ненадолго.       Приготовления к опере проходили бурно, быстро. Жан-Батист кричал и плакал то ли от восхищения, то ли от отчаянья, но это не могло подкосить ни Рене, ни, тем более, Франсуазу. Их полногрудые голоса нежно ложились на музыку, следуя даже самым хитрым ритмическим рисункам. Солнце, не перестававшее светить в эти дни, разгоралось лишь ярче, поддерживая и направляя девушек дальше в их стремлении спасти первую оперу на весеннем фестивале. Цветы жарким цветом распускались, наполняя запахом Версальский дворец. Все чего-то ждали — и, наконец, пятничным вечером все было готово к представлению.       Весенний фестиваль открывал сам Людовик под руку с Марией Терезией. Громкий салют, яркие огни в черном небе, где еще недавно сверкали солнечные лучи… и луна, большая белая луна, обрамленная узором из звезд. Даже она была готова смотреть новую королевскую забаву.       — …не забудь дотянуть до конца эту «фа»! — горячо шептал Люлли. — А ты не кромсай свою скрипку так яростно, богиня леса должна быть нежна, и музыка сопровождающих ее фавнов, тоже! Она несет с собой весну, тепло, счастье!..       Наконец, Жан умолк. Настало время оперы.       Люлли не мог смотреть на свое детище — ему казалось, будто он сам наругался над ним, вставив туда королевских фавориток. Они не были знакомы с его музыкой… они все испортят! Ах, не сносить ему головы, не быть родоначальником французской оперы!       Он в ужасе закрыл глаза. Заиграли первые скрипки. Голоса лились, словно трели жаворонков ранним утром, и в конце второго часа стали раздаваться громкие аплодисменты — сначала из королевской ложи, затем по всему саду.       — Я же говорил вам, Жан, — тихо заметил Александр, — все прошло как нельзя лучше.       Ему оставалось лишь найти Рене, чтобы выразить свою признательность. Кажется, он видел ее у недавно распустившегося куста гиацинтов… верно. Спрятавшись от собственного успеха, девушка любовалась цветами и, заслышав шаги, дружелюбно вскинула головку.       — Теперь я ваш должник, мадемуазель де Ноай.       — Тогда позвольте мне самой выбрать, как вы вернете долг, — усмехнулась девушка. И улыбка ее была похожа на хищный оскал мартовской кошки.