Рождённая в пене.

Его нежность скребется под рёбрами, робко мяучит в ответ на её смех и болит-болит-болит. Её кожа, обычно бледная, летом становится на пару тонов темнее. Посторонний бы не заметил разницы, но он, конечно, замечает, как едва бронзовеют её щеки и как её глаза сверкают ярче. Её глаза - его маяки; она много смеётся и улыбается, много поёт, много и восторженно-упоенно говорит обо всем на свете, а он только смотрит в её глаза, и ему кажется, что его сердце вот-вот разорвет его изнутри. Её глаза - самые обычные, серо-голубые, подумал бы посторонний, но он, конечно, видит истину. - У тебя глаза цвета моря, - говорит он ей один раз. - Ты любишь море? Она поднимается на цыпочки и кладет ему руки на плечи. - Больше всего на свете, - отвечает она серьёзно и трогательно. Он копит деньги. Она не любит жару, не любит скопления людей, не любит песок, поэтому он копит деньги и везёт её на север, на суровый галечный берег. По дороге она, как всегда, много поёт, много смеётся - она ничего не знает, не думает даже о том, куда они едут. Это просто машина, он, она, термос, сумки в багажнике и вечность из времени и свободы. - Спой мне колыбельную, - просит он, когда дорога начинает утомлять его. И она поёт. Посторонний бы сказала, что её голос восхитителен и более всего подходит для весёлых и искрящихся энергией песен, но он, конечно, знает, как прекрасно печальны её колыбельные. Когда они приезжают, он просит её закрыть глаза, берет за руки, и ведёт за собой. Она идёт и улыбается так, что к его горлу подкатывает уродливый комок любви и слез. Она идёт за ним наивно и бесстрашно, не боясь оступиться или упасть, она доверяет ему полностью, и его грудь так тянет из-за этого. Когда они приходят на пляж, он просит её открыть глаза. Она распахивает веки, и улыбка исчезает с её лица по мановению чьей-то жестокой руки. Она стоит молча, и он тоже; они оба напряжены, и он он не сводит с неё взгляда, она же не отрывает глаз от моря. - Оно прекрасно, - выдыхает она вдруг с тихой, неизбывной тоской и едва приподнимает руки, будто тянет их к воде. Море шумит, резкие волны ударяются о камни, а ветер треплет ей волосы и бьёт брызгами в лицо. Он смотрит в её лицо, в её надломленные беззащитные черты, и закусывает щеку изнутри до крови. Он никогда не думал, что ей так пойдёт печаль. Она кажется Русалочкой, напрасно расставшейся с отчим домом; Афродитой, родившейся из морской пены. Волны лижут её щиколотки, словно щенки, а она гладит их в ответ. В его груди с удвоенной силой взвывает чувство, которое можно назвать как угодно - безумием, покорностью, обожанием, - но он предпочитает звать нежностью. Она вдруг круто поворачивается к нему, лицо у неё растерянное, глаза - цвета суровых волн; он не видел ничего красивее. - Оно прекрасно, - измученно шепчет она и тянет к нему свои руки, как ребёнок, - я не знаю, что со мной, мне так хочется плакать. Но море прекрасно. Он делает к ней три резких печатных шага и берет её лицо в свои ладони так мягко, как брал бы хрупчайший фарфор. Её позолоченные щеки оказываются мокрыми под его большими пальцами, и он подушечками растирает влагу по ее скулам. Она смотрит только на него. - Прости, - всхлипывает она, - прости, я сейчас успокоюсь, со мной все хорошо, я правда не знаю, что со мной... - Чш-ш-ш, - отвечает он ей, и наклоняется, чтоб коснуться её солёных губ. Она плачет и держится за его плечи, будто сейчас упадет, целует его в щеку, потом в нос, потом в лоб, потом утыкается лицом в его грудь, и плечи её начинают подрагивать от рыданий. - Все хорошо, - плачет она, - все хорошо, я сейчас успокоюсь, все хорошо. Нежность в его груди сжимается, чтобы взорваться сверхновой. Они остаются у северного моря ещё на неделю. Она снова весела, снова много смеётся; они ходят по маленькому посёлку, пробуют разную рыбу и северные ягоды, пытаются погладить трёхцветного кота, живущего под старой телегой. И каждый день подолгу сидят у моря - она ходит по берегу взад и вперёд босиком, то вступая в воду, то выходя на гальку, она что-то говорит волнам, спорит с ними, много смотрит в горизонт и ищет красивые ракушки. Он сидит рядом, расстелив куртку, прямо на камнях и глядит на неё, не отводя глаз. И нежность у него в груди болит-болит-болит.