Часть 1

Под лопаткой болело. Сильно-сильно. Боль от раскаленного металла была уже не такой сильной, как в момент, когда печать только ставили, но она всё ещё была жгучей, тянущей, медленно сводящей с ума. Одеяло, пожертвованное каким-то взрослым, спасало от холода, но не от этой ужасной раны. Ник прислонился к стене, ёрзая и стараясь хотя бы остаться в сознании. Впрочем, учитывая их с братом дальнейшую судьбу, лучше было бы отключиться. Очнуться уже ничего не соображающим зверем в «Родном измерении», как они это назвали. Лицемеры. «Мор д’Омбр» была кошмаром любой тени на Роктаре и его колониях, однако для одиннадцатилетних мальчишек эта организация всегда казалась чем-то далёким. Они ведь хорошо себя вели, прилежно (по крайней мере Ник) учились, за что же их тогда схватили? За что насильно распластали на скамье и заставили биться в агонии? За что собираются отправить в место, из которого им не выбраться? Туда, где они потеряют рассудок. Нил сидел тут же, необычно молчаливый и печальный. Он смотрел на собратьев по несчастью и о чём-то думал. У него тоже клеймо болело: Ник замечал, как он трёт свежее пятно. Они сидели в уголке, никому не нужные и одинокие. Нет, в камере было много теней: и мужчин, и женщин, и детей, и стариков, — но едва ли кому-то было дело. Все они в одной ситуации. Никто не вернётся. Жалеть других сложно, когда жалеть хочется себя. — Знаешь, Ники, что я думаю? — Вдруг шепнул ему на дрогнувшее ухо Нил. — Я думаю, что у этих людей нет ни малейшего представления о близнецовом кодексе чести! — Ник недоуменно уставился на заулыбавшегося близнеца. Конечно, была на этой ухмылке несмываемая печать страха, но мальчик тогда, сквозь тьму и пелену невыплаканных слёз не разглядел её. — О чём ты? — Ну, тебе клеймо под левую поставили, а мне под правую — бескультурщина! Мы, между прочим, во всём одинаковые, а тут такое! — Николас ощутил горечь на языке. Он нахмурился, неверяще глядя на брата. — Как… Как ты можешь шутить?! Нил, неужели ты не понимаешь ситуации? Это не просто какие-то рисунки, это печати. Вот попадём мы в это измерение, обратимся, и что потом? Потеряем рассудок, вот что! — по щекам скатились первые слезинки. Ник и сам не понимал, почему злился на опустившего уши брата. Он даже не знал, злился ли. Может, просто выплескивал досаду. — И мы ни маму, ни папу не вспомним. Ни друг друга. Ни даже самих себя, понимаешь? И никто нам не поможет. А ты сокрушаешься о какой-то чуши! — Нил с каждым словом опускал голову всё ниже и всё сильнее поджимал губы. — Я всё понимаю, Ник. Всё-всё понимаю, правда. — Злоба отступила. Дрожь чужого голоса, плеч, губ стала очевидна. Слёзы вечно весёлого близнеца испугали. — Просто… Если я буду думать об этом, я сойду с ума раньше, чем обращусь. Мне очень страшно, и я знаю, что тебе тоже, я просто пытался подбодрить тебя, прости, — он рыдал, не поднимая на Ника взгляда, и младший ощутил укол совести. Да, как он сам и подумал, сложно жалеть, или же понимать, других, когда хочется жалеть лишь себя. Как он мог быть так слеп? — Это ты меня прости, — руками он осторожно скользнул по голой спине и прижал брата к себе, ощущая, как он делает то же самое. — Я зря на тебя разозлился, правда, ты не заслужил, прости, прости, братик! — Слёзы наконец нашли выход. — Ничего, Ники, ничего, — только и смог выдавить из себя старший. Так они и сидели, обнявшись, и рыдали, эти одинокие дети под одним потрёпанным одеялом. Никому они нужны не были. Никому, кроме друг друга.