Ржавчина и золото

Вельзевул на вкус как сера. Как древесный уголь, ржавчина и огонь. Её голова, её тело, сама её сущность состоят из покорёженного металла, трескающегося и дробящегося в адском пламени, что бушует в её груди. Она — из числа изначальных демонов, одна из первых, кто последовал за Люцифером в преисподнюю. Она никогда не оглядывается назад, на времена до Падения, утешаясь тем, как адское пламя лижет ей спину. Она знает свое место. Но это не значит, что Ад идеален. Быть демоном означает быть одиноким; даже Владыка Ада ощущает удушающую пустоту, пробираясь по забитым прОклятыми коридорам. Ей не нужно дышать — никому из них не нужно, но бывают моменты, когда она задыхается от нехватки воздуха и света — нехватки чего-либо, кроме жарких, влажных, переполненных коридоров Ада. Она может быть левой рукой Люцифера, но здесь страдают все. Гавриил на вкус как молния. Как гром, следующий за мощнейшим разрядом в тёмных грозовых тучах; его вкус настолько острый, словно лижешь батарейку; он настолько свят, что причиняет боль, настолько чист, что это выжимает дыхание из лёгких. Кроме того, он непоколебим, уверен в себе и всегда прав. Гавриил никогда не ощущал одиночества. Он знает себе цену с начала времен, когда Всевышняя создавала свои легионы, своих детей. Гавриил — один из Её любимцев, и знает об этом. Он носит это знание будто медаль за доблесть, будто оружие, более праведное, чем любой кованый металл. Он — воплощенная божественность. Он не может ошибаться. Гавриил на вкус как золото, льющееся в горло. Словно сама роскошь, словно алмазная пыль, которая разъедает рот до крови, но всё равно лучше любого лакомства. Да, для Вельзевул он на вкус как кровь. Как медь, как гвозди, как бритвенные лезвия в горле. Руки Гавриила наждачной бумагой счищают с её кожи само Проклятие. Его плоть внутри будто разрывает её тело пополам. И хотя всего несколько часов назад она боролась за глоток воздуха посреди тесной, зловонной, жаждущей солнечного света преисподней, под тяжестью Гавриила её лёгкие наконец-то очищаются. Они наполняются его святостью, будто электролитом, будто тонут в золоте. Это ранит. Он настолько свят, что жарче любого адского пламени опаляет обнаженную кожу Вельзевул — обычно покрытую волдырями и фурункулами, но сейчас исцелившуюся от одного взгляда архангела. Верни их на место. Нет, они отвратительны. Верни их на место. Когда мы закончим. Рука Господа, Рука Сатаны, кого угодно — Вельзевул всё равно. Она борется, потому что должна. Лишь так она может справиться с болью глубоко внутри, болью из-за близости ангела. Кажется, будто её душу — если у нее есть душа — вырывают из груди и швыряют во тьму. Но если Гавриил и чувствует нечто подобное, он никогда об этом не упоминает. Они вообще мало разговаривают. Вельзевул задыхается ещё сильней, обхватив ладонями лицо Гавриила, когда архангел ускоряет темп. Его ладонь лежит у неё на груди, прямо под горлом. Его челюсти плотно стиснуты; иногда сквозь них прорывается низкое рычание, которое свело бы Вельзевул с ума, будь она способна обратить на него внимание. Однако она почти ничего не замечает, кроме вспышек света в груди и привкуса бриллиантов на кончике языка. Они достигают кульминации одновременно. Никто не произносит ни слова. Позже они расстаются, не обращая внимания на смешанный вкус во рту, стеснение в груди и отметины на коже. Однако те намного глубже, чем кажется — несколько дней спустя Гавриил находит ржавчину у себя на виске. Вельзевул находит под подбородком золотые чешуйки. Дышать становится немного легче.