1. Утро

      Под дождливым темным небом, только-только начинающим сереть с востока, спал Хай-Сент, рабочий район Белфаста. Едва можно было различить кварталы одинаковых длинных кирпично-красных домов, прижавшихся к друг другу так плотно, что между ними нельзя было протиснуться и ребенку. Между параллельными рядами домов тянулись широкие улицы, заставленные мусорными баками и ящиками. Ненастный ветер гонял по грунтовой затоптанной дороге обрывки газет и прочий бумажный мусор.       В доме О’Брайанов, в шестьдесят шестом доме по улице Хай-Сент было тихо и сонно. В небольшой спальне на первом этаже на продавленной широкой кровати спали двое мальчиков лет шести, у них обоих были открыты рты, а сбоку, на самом краю, на той же кровати спала совсем юная девушка. В спальне было душно и жарко, несмотря на холодный ветер за окном, так всегда бывает, когда в небольшом помещении живет несколько людей. В спальне было прибрано, но запах старой мебели, застиранных вещей и вспотевших тел висел в воздухе.       Будильник на маленьком прикроватном столике прозвенел громкой трелью, показывая четыре тридцать утра, и девушка, тут же открыв сонные глаза, нажала на кнопку, вернув в комнату глухую тишину. Один из мальчиков пошевелился, вытащил из-под одеяла худую ногу и она, привстав, неосознанно накрыла ее.       Мэри О’Брайан никак не могла заставить себя проснуться, голова ее казалась чугунной и клонилась к подушке, глаза слипались. Она заставила себя сесть в кровати, свесив ноги в шерстяных носках на холодный, выскобленный ножом деревянный пол и зажгла керосиновую лампу, но так и не смогла встать. Теплая постель с сероватыми от старости простынями манила к себе теплом и мягкостью. Мэри запустила обе руки в свои густые каштановые волосы, отчаянно зевая. Для своих девятнадцати лет она казалась очень хрупкой, тонкие ключицы виднелись через ворот ночной рубашки, ноги и руки с молочно-белой кожей отливали синевой. Она потерла глаза, помотала головой, отгоняя сонливость и зевнула еще раз, показывая на удивление красивые белые зубы. Голубые как небо глаза, без единой примеси постороннего цвета никак не могли обрести осмысленный взгляд, в них еще блуждал тяжелый, не дарующий бодрости сон. Наверху скрипнула дверь, это встала ее мать, Кэтрин О’Брайан. Мэри надела поверх ночной рубашки вязаную зеленую кофту, взяла лампу и вышла в тесный коридор, из которого узкая лестница вела наверх, на второй этаж, а проем без двери выходил в небольшую гостиную.       В гостиной на диване спал Джеймс, еще один ее младший брат, ему только-только исполнилось шестнадцать. Измученное утомленное лицо брата, такое же бледное, как и у нее, дернулось от тусклого отблеска лампы.       — Джеймс, — сказала она, взяв его за плечо. — Вставай.       Он мучительно промычал, зарываясь в подушку лицом.       — Джеймс, — Мэри потрясла его. — Просыпайся.       — Я же только уснул — неразборчиво пробормотал Джеймс, страдальчески скривив лицо. — Только что. Неужели уже утро?       Его совсем еще детское лицо с округлыми щеками, покрытыми легким пушком, было таким уставшим, что она тяжело вздохнула.       — Пора, Джеймс. Нам нельзя опаздывать.       Брат сел на диване, почесывая вихрастую темноволосую голову. Пока он зевал, как она сама несколько минут назад, Мэри прошла на небольшую кухню. Она поставила чайник на старую закопченную плиту, нагнулась, раздувая огонь из тлеющего угля, черная пыль взвилась в воздух. На кухню зашла Кэтрин, поверх ночной рубашки у нее была накинута бордовая шаль, на худые ноги надеты штопаные шерстяные носки. Кончики шали топорщились от вылезших ниток. Некогда красивое лицо выглядело изможденным и рано постаревшим, в медных истончившихся волосах виднелась седина.       — Доброе утро, Мэри.       — Доброе, мама.       — Как мальчики? Билли хорошо спал?       Мэри кивнула.       — Он даже ни разу не проснулся. Судорог тоже не было.       — Вот и славно, — мать открыла кухонный шкаф, достав масленку. — Может быть, приступов не будет и без лекарств?       — Может быть, — кивнула Мэри. Это, конечно, было неправдой. Приступы у Билли без лекарств всегда возвращались, все более сильные и пугающие. В последний раз он так сильно разбил себе голову, падая, что полмесяца не мог встать с кровати.       Кэтрин сняла крышку с масленки, со вздохом глянув на небольшой кусок желтого сливочного масла.       — Всем на бутерброды не хватит.       — Я не буду, мама.       — Не говори глупостей, — мать достала из шкафа полбулки ржаного хлеба в полотняном мешочке. — Тебе весь день работать.       — Сегодня я получаю сертификат, ты забыла? — с улыбкой сказала Мэри. Мать повернулась к ней. Голубые глаза блеснули радостью, какую Мэри видела в них очень редко.       — Ох, Мэри, я не верю в это. Неужто ты добилась своего?       Мэри опустила глаза на свои тонкие, покрытые маленькими язвами потрескавшиеся красные руки. Последний год она отказывала себе во всем, работала прачкой и посудомойкой по вечерам и по ночам, чтобы оплатить курсы копировальщиц. Сегодня этот тяжелый год подошел к концу. Она получит сертификат и поступит на работу на верфь, и их семье заживется чуть легче. Может быть, они даже купят лекарства для Билли. И масла по утрам будет хватать всем на бутерброды.       Возмущенный чайник плеснул из носика кипятка на плиту, облачко пара поднялось с быстро исчезающей лужицы. Кэтрин принялась заваривать чай, его тоже осталось немного, а Мэри — делать бутерброды. Джеймсу она отрезала кусок хлеба побольше, даже два, первый на завтрак, а второй он возьмет с собой на обед, вместе с туеском жидкого супа. Джеймс полгода как работал на верфи, подносил раскаленные заклепки клепальщикам, и его зарплата была единственным постоянным источником дохода для всей семьи. Те жалкие пенни, что зарабатывала Мэри, уходили на ее учебу. Мать бралась штопать одежду и шить, но заказов в последнее время становилось все меньше.       — Картошки осталось на пару дней. А муки совсем нет, — мать поставила чашки на стол и принялась наливать в них кипяток.       — Может быть, Фрэнк даст нам еще в долг?       — Мы и так задолжали ему шесть шиллингов. Он еще в прошлый раз сказал, что больше не отпустит, пока не вернем в лавку хотя бы часть долга, — мать поплотнее завязала шаль на груди. — А скоро еще квартплата.       Тяжелые шаги раздались позади них, и на кухню зашел отец семейства, Джим О’Брайан. Мать сразу замолчала. Карие глаза отца поблескивали из-под кустистых бровей, густая борода скрывала тонкий запавший рот. Отец сильно похудел за последнее время, и его длинное тощее тело из-за этого казалось еще выше, застиранная клетчатая рубаха некогда еле обтягивающая его широкую грудь, теперь свободно висела. Он сел на скрипнувший стул, почесав правую щеку плечом.       — Джеймс никак глаза не продерет. Кэтрин, поди разбуди его.       Мать вышла, кинув на него обеспокоенный взгляд. От отца пахло прогорклым виски, красные веки набрякли и висели над глазами.       — Сколько мы должны в лавку, Мэри?       Мэри поставила перед отцом кружку с бледным чаем. Поить себя он позволял только матери.       — Папа…       — Сколько?       Он посмотрела в глаза отца, полные боли и бессильной злости.       — Шесть шиллингов. Папа, Джеймс получит зарплату в понедельник и мне отдадут деньги за заказ. Мы вернем часть долга.       Она говорила спокойно и твердо, но у отца начали дрожать губы. Будь у него руки, он бы, как раньше, хлопнул широкой мозолистой ладонью по столу, но сейчас только взмахнул короткими обрубками, торчащими из плеч. Пустые рукава рубахи взлетели вверх, как перебитые крылья. — Мэри, ну что ты несешь?! Вернем часть долга? О чем вы думали, занимая столько у этого борова?! Вернуть придется в два раза больше!       — Джим… — мать вошла на кухню, глаза ее были обеспокоенными. — Перестань.        — Почему вы мне не сказали?! — бас отца, несмотря на гневные нотки, казался Мэри совершенно бессильным.       — Джим, — мать успокаивающе погладила отца по плечу. — Все наладится. Давай завтракать.       — Ни черта не наладится, Кэтрин! — отец рывком поднялся, задев кружку с бледным чаем, она опрокинулась, содержимое растеклось по столу. Отец посмотрел, как чай стекает с края стола на пол тонкой струйкой.       — Ни черта у нас не наладится, — уже тише сказал он и вышел прочь с кухни. Мэри посмотрела на мать. У нее тряслись губы, без того бледное лицо было еще бледнее.       — Мама, — сказала она. — Я уверена, что мы справимся.       — Конечно, Мэри, — мать принялась вытирать пролитый чай. Руки у нее дрожали. — Отцу просто тяжело, ты же знаешь.       Мэри знала. Она даже не могла осуждать его за то, что он пристрастился к виски в последние месяцы, но видеть отца таким, прежде сильного и уверенного в себе мужчину, было очень тяжело. С тех пор, как он потерял руки в результате несчастного случая на верфи, он походил лишь на тень себя прежнего.       Джеймс вошел на кухню, отчаянно зевая.       — Мама, сегодня вечером танцы будут в Джеггинс-холл. Я пойду? Завтра же воскресенье. У отца я спрашивал.       От вида Джеймса, его вечно торчащих вихров на затылке и смешного круглого лица стало чуть легче.       — Там будет Клара Боллз? — с улыбкой спросила Мэри.       Джеймс покосился на нее, румянец зародился на его щеках, расползаясь дальше.       — Мэри О’Брайан, когда ты перестанешь нос свой совать везде и всюду?       — Джеймс! — укоризненно сказала Кэтрин, ставя перед ним тарелку с бутербродом и чашку чая.       — Ну прости, Джеймс, — Мэри потрепала брата по голове. Тот отпихнул ее руку, усаживаясь за стол.       — Там зато будет Эйдан Броуди, который постоянно о тебе спрашивает, — теперь пришла очередь Мэри покраснеть. Эйдан Броуди, молодой человек двадцати лет от роду, только получивший на верфи должность слесаря, был завидным женихом из хорошей семьи. И был хорош собой, на что намекали мать и подруги. Но Мэри краснела вовсе не из-за того, что что Эйдан Броуди занимал ее мысли, она краснела из-за того, что мужчина вообще оказывал ей знаки внимания. Эйдан был не первым, кто пытался расположить ее к себе, но Мэри всеми силами избегала подобного, смущаясь и краснея, не давая никому и шанса не то чтобы пригласить ее на свидание, а даже просто побеседовать. У нее не было приданого, совсем, поэтому свататься к ней никто не спешил, да и семья Эйдана, она знала, будет категорически против того, чтобы он связал свою жизнь с «неудачниками О’Брайанами».       Здесь, в рабочем квартале Белфаста, она постоянно сталкивалась с проявлениями человеческой похоти. Бедность развращала людей. К соседке напротив, миссис Мерфи, когда муж уходил в ночную смену, приходил Генри Дауд и все это знали. Молодые девушки, только вступив в пору расцвета, становились объектом охоты для местных парней, хвастающихся друг перед другом своими победами. Не у всех ее подруг хватило сил сопротивляться. Дженни Коллинз, ее подруга детства, уже родила ребенка, так и не выйдя замуж.       Поэтому Мэри не ходила на танцы и старалась держаться подальше от всех, даже от бывших подруг, прослыв в квартале странной «монашкой». И ее вполне устраивала эта ее репутация.       Позавтракав, они с Джеймсом вышли из дому. Свет солнца, молочный, рассеянный толщей облаков, с трудом пробирался в тусклые окна одинаковых домов, в подворотни и проулки. Холодный ветер с моря заставил Мэри получше закутаться в старое пальто. Джеймс, надвинув кепку поглубже на уши, потянулся вслед за длинной вереницей мужчин, устремившихся по улице вниз, к верфи. У каждого из них был под мышкой сверток с обедом, а на лицах — печать непроходящей усталости. Мэри направилась в другую сторону, в центр Белфаста. Она решила сэкономить деньги на трамвай, отправившись пешком. Главное, чтобы опять не пошел дождь.