Глава 12 : Любовь домашнего кота может быть безусловной, а любовь человека – никогда.

Рей наблюдает за тем, как Бенджамин приближается к своему человеческому «я», и это вызывает у нее головокружение. В одно мгновение ее сердце переполняется удовлетворением, а в следующее мгновение она останавливается, чтобы задаться вопросом, к чему все это в конечном итоге приведет. Опасаясь того, каким будет следующий шаг; и следующий шаг после этого - и еще один после этого. Пытается не напоминать себе снова и снова, что если любовь домашнего кота может быть безусловной, то любовь человека никогда таковой не является. Для нее на данный момент главное - не поддаваться мысли о том, что неизбежно наступит день, когда она ему больше не понадобится. Эта мысль не дает ей покоя. В процессе она признается себе, что на самом деле не против того, чтобы он нуждался в ней. На самом деле настоящая проблема в том, что она больше не может отрицать, как сильно он нужен ей. она начала нуждаться в нем. Как ей не терпится пойти домой, зная, что он ее ждет. Насколько лучше она себя чувствует, когда рассказывает ему о своем дне, потому что он всегда слушает ее рассказы о ее пассивно-агрессивных ссорах с клиентами и о давлении, которое оказывает на нее начальство, как будто он журналист Би-би-си, а она беженка от диктатуры, дающая интервью, которое будет смонтировано в документальный фильм, предназначенный для просмотра всем миром. И иногда она жалеет, что сама стала зависимой от него, полагаясь на комфорт, который он ей приносит, до такой степени, что это почему-то гораздо менее поправимо в ее глазах, чем то, что он полагается на то, что она открывает двери. Она не может игнорировать тот факт, что тому, чего он не знает, он может научиться у кого угодно. С другой стороны, то, что он ей дает, она чувствует так, словно никогда не получала этого ни от кого до него. Что произойдет в тот день, когда ему надоест слушать, как она жалуется на свою жалкую жизнь в продуктовом магазине, как это сделал бы любой другой? Никто не хочет слышать о ее мыслях и чувствах по поводу того, что она считает злыми методами управления. Только мужчина, читающий ее журналы «Семнадцать», найдет это интересным, — добавляет предательский голос, — ее горечь по поводу всего этого не позволяет ей спокойно любить в нем даже это. Она старается ни о чем не думать. Она старается не позволять этому влиять на то, что они разделяют. Она чувствует себя глупо. Чтобы не нарушать хрупкое семейное счастье, в котором они живут, она скрывает от него эти размышления - пока не обнаруживает, что у Бенджамина есть свои собственные заботы. До этого момента, хотя он никогда не скрывал того факта, что ненавидит это, он ни разу не оспаривал ее решение заставить его спать на диване. Между ними было негласное соглашение, что ему будет разрешено присоединиться к ней в постели, если он сначала превратится в кота - на данный момент, поскольку его превращения происходят реже, он не спал в ее постели уже месяц. Тем утром, когда она выходит из ванной и присоединяется к нему на кухне, чтобы приготовить чай, он, очевидно, решает, что это длилось достаточно долго. – Китти… — это все, что она успевает промурлыкать ему, прежде чем он встанет рядом с ней у стойки и перебьет ее. – Я плохо сплю на диване. По тому, как он произносит это ни с того ни с сего, она подозревает, что он думал об этом какое-то время, и что ему, возможно, даже пришлось набраться смелости, чтобы поднять эту тему. Что он обеспокоен возможным исходом этого разговора. Она притворяется непринужденной, но это заявление заставляет ее немедленно обратить пристальное внимание на то, что может произойти дальше. Если бы у него было право голоса в этом вопросе, они бы оба валялись весь день в кровати или на диване - ее руки в его волосах, его голова удобно лежала бы между ее сиськами, пока он играл с ними, лапая их, пока не заснёт. Не отрывая взгляда от пакетика чая, который она опускает в кружку, она невинно спрашивает: – ...плохо? Она знает, что он имеет в виду, что плохо спит без нее, правда это или нет, - и ей любопытно увидеть, каким будет его подход. Она не разочарована. – Моя шея болит. Он не может этого видеть, но сначала она безмолвно приподнимает бровь, все еще глядя в свой чай. Затем она поворачивается к нему. – Где? Он не ожидал этого. Он робко поднимает руку к шее и тихо говорит: – Вот... Она осторожно убирает его руку, изображая озабоченность, затем осторожно нажимает и проводит подушечками пальцев по мышцам, серьезно нахмурившись. Она чувствует, насколько он полон надежды, его глаза изучают ее лицо, в то время как она притворяется, что сосредоточена на его загривке, хотя на самом деле все, на что она может обратить внимание, это то, насколько он милый и послушный. И как он приятно пахнет. –Ты можешь повернуть голову ...? – мягко спрашивает она, медленно направляя его подбородок влево, затем вправо. Он следит за ее движениями, опустив глаза, и тихо произносит : – да. Не желая углубляться в ложь Он медленно выдыхает и снова смотрит ей в глаза. Несколько секунд она делает вид, что думает об этом, склонив голову набок, затем вздыхает и подносит кружку к губам. – Ты прав. Диван для тебя слишком мал. Он стоит очень тихо. – Да… так и есть, — осторожно подтверждает он — и это не ложь. Было бы справедливо, если бы он спал там, где сможет полностью вытянуть ноги. Он ненадолго закрывает глаза, когда она убирает несколько прядей с его лица. Затем она отходит от стойки со своим чаем. – Я возьму диван, а ты возьми кровать, — заключает она, садясь за стол. Она проводит рукой по лицу, уставшая еще до того, как ушла на работу. Поскольку он очень тихий, она поднимает на него глаза. Он все еще там, где она его оставила, его рука на столешнице, он смотрит на нее, пока не опускает глаза, уставившись куда-то перед собой, сглатывая. Нет ничего, что он мог бы этому противопоставить. – Так ты будешь лучше спать, — застенчиво предлагает она. Его молчание при этом заставляет ее грудь неожиданно сжаться, но прежде чем она дает ему еще одно плохое оправдание, она слышит, как он сдается с тихой благодарностью, которая никак не помогает ей почувствовать себя лучше. Собирается ли он провести свой день, обдумывая другие аргументы в пользу того, чтобы они оба спали в одной постели? Как бы нелепо это ни было, она не может смотреть прямо на него, когда ей кажется, что он ранен этим. Однако когда она уходит, она нежно проводит рукой по его волосам, - и он, тем не менее, благодарен за это. Но в любом случае этот день должен был стать особым этапом, считает она. На работе несколько ее коллег просят подтвердить, что она присоединится к ним после закрытия магазина, чтобы выпить несколько напитков в городском баре, потому что сегодня день рождения Хосе. Если бы количество приглашенных было меньше, она была бы очень удивлена, что ее вообще пригласили. Но в данном случае об этом поставили в известность всю команду, и все об этом говорят. Ее отсутствие не только будет замечено, но и, несмотря на то, что эти люди мало что знают о ней, несмотря на то, что видят ее каждый день, они знают ее достаточно, чтобы очень сомневаться в том, что у нее есть какие-либо другие планы на будний вечер. И как менеджеру отдела, не прийти хотя бы на одну рюмку, чтобы отпраздновать день рождения коллеги, с которым ты проработал семь лет, выглядит не очень хорошо. Это очень веские причины пойти туда, даже если она на самом деле этого не хочет, но правда в том, что в дополнение ко всему этому ей действительно любопытно узнать, каково это - снова взглянуть на такую спонтанную, непринужденную социальную жизнь. Она не знает, где она находится по сравнению с другими. Часто ли люди делают это после двадцати трех лет? Просто выходят и выпивают со своими коллегами? В баре не так уж многолюдно (здесь никогда не бывает, особенно в будние дни), и в их маленькой группе все переговариваются друг с другом. Она пытается следить за разговорами по очереди, - тем не менее, она удивляется самой себе, когда не выбегает оттуда после первой рюмки. Все это время ее мысли возвращаются к Бенджамину. ...какую книгу он читал сегодня? Какой ситком он обнаружил? Что он смотрит прямо сейчас? Он приготовил что-нибудь сегодня вечером? В конечном счете, ее беспокойства по поводу внешнего вида недостаточно, чтобы держать ее подальше от того, кто неустанно ценил ее присутствие и был без устали благодарен за это - заслуживает она этого или нет. Она не может утверждать, что дружит с кем-либо из этих людей; посиделки с ними этой ночью только подтверждают это. Она ничего не знает об их личной жизни, да ее это и не волнует. И они ничего о ней не знают, да и знать особо нечего. Она встает. — Муженек просит тебя вернуться домой? Рей хмурится, оглядываясь по сторонам в поисках обладательницы голоса. Ее взгляд падает на Лизу, сидящую через два столика от нее. — Парень, — поправляет Джаред между ними, прежде чем повернуться к Рей. — Рой, не так ли? Рей слишком ошеломлена, чтобы сразу что-то сказать. Они с Роем расстались почти два года назад . – Да, — выдыхает она с покрасневшими щеками, прежде чем неопределенно помахать им всем рукой, хотя большинство из них не обращает на нее никакого внимания: – Увидимся завтра. Не пейте слишком много. – Увидимся, Джонс, — слышит она позади себя, уходя. Уже достаточно поздно, и она не видит других водителей на дороге. Поднимаясь по последним ступенькам своей квартиры тридцать минут спустя, она проверяет время на телефоне. Учитывая все обстоятельства, еще не слишком поздно, но она все еще осознает, что никогда не возвращалась домой в такой час. По эгоистичным причинам она надеется, что ее котенок еще не спит, и, оказавшись у двери, внимательно прислушивается, включен ли телевизор по другую сторону от нее; но там совершенно тихо. Поэтому, на всякий случай, она старается вести себя как можно тише, пока достаёт ключи, а затем открывает дверь. И она правда думала, что он спит. Весь свет выключен, и ждать в темноте, ничего не делая, — это причуда, от которой он отказался несколько месяцев назад. Тогда после душа она сразу ляжет спать. Стараясь не издавать ни звука, она включает свет в коридоре и осторожно снимает туфли, затем куртку, медленно расстегивая молнию, чтобы повесить ее на стену возле двери. Она еще не знает, что Бенджамин на самом деле молча стоит прямо позади нее, в своих трусах и толстовке, и щурится, привыкая к свету. А когда она поворачивается к нему, то подпрыгивает с оглушительным криком. – Боже, блять, Иисус Христос, черт возьми, — шипит она, прижимая руку к сердцу. – ...где ты была? Она столько раз слышала этот вопрос в фильмах и сериалах. Она привыкла к тому, что это становится причиной драматических ссор между женатыми людьми; она привыкла к тону подозрительности и недоверия. Она здесь имеет дело не с этим. Если бы он злился, это было бы впервые. А он не злится. Он как всегда искренен, сбит с толку, как и много раз раньше, но, что более важно, его брови нахмурены от беспокойства. – Я была в баре с коллегами, — спокойно объясняет она, роняя сумку на пол. Наступает короткое молчание, пока он следует за ней на кухню, пока она не слышит, как он нерешительно настаивает: – Я… я волновался. Ей нужен бульон или что-то в этом роде... – Это не было запланировано, иначе я бы сказала тебе, — рассеянно уверяет она его, доставая миску из шкафа. – Я не должна была оставаться так долго. Она наполняет чайник, и он становится рядом с ней, наблюдая, вытянув руки по бокам. Пхоже, ему нужно от нее больше. — Что это у тебя в руке? Она рассеянно спрашивает, когда видит футболку, в которой спала, в его кулаке. – Твоя футболка. Ее взгляд устремлен на бульонный кубик, который она раздавливает ложкой в миске, когда она снова спрашивает: — Я знаю, но зачем тебе это нужно? –...Я чувствовал её запах, - говорит он ей просто, не стыдясь. Она уверена, что он рассказал бы кому угодно. Она наконец поднимает взгляд от своей тарелки, чувствуя, как на ее губах появляется улыбка. Но он не улыбается. Словно воспользовавшись случаем, теперь, когда ее внимание сосредоточено на нем, он заикается: – Я, я… я ждал тебя весь день. Это не похоже на упрек. Просто заявление. То есть : он действительно ждал ее весь день. Она сглатывает, осторожно, поскольку наконец понимает, по его глазам, что что-то действительно нужно обсудить. И в теории, было бы более чем нормально обсуждать все, что делает его несчастным, но что можно сказать в данном конкретном случае? Знает ли он вообще, что его беспокоит? – Я… ты могла бы сказать мне, — он пытается снова, повторяя слова, которые она сказала ему минутой раньше, как будто не в силах придумать ничего лучшего. Но она имела в виду, что сказала бы ему, если бы знала, что вернётся домой поздно перед уходом на работу, а не после, потому что: – Как? — спрашивает она, стараясь быть деликатной. – ...Позвонить? У тебя нет телефона. Она указывает на это как можно мягче, но при этом кажется, что она собственными глазами видит, как кот в нем вздрагивает. Как будто она сказала ему это, чтобы указать на то, что ему чего-то не хватает. Он моргает несколько раз, подбирая слова. Как бы абсурдно это ни звучало, идея о том, что человек без телефона не является настоящим человеком, похоже, поразила его - скорее всего, по причинам более серьезным, чем это. – Малыш? – она пытается, но чайник шипит, и она снова обращает на него своё внимание. Она наливает воду в миску, затем размешивает ее. Когда она оборачивается, он сидит на стуле. Футболка лежит у него на коленях, он смотрит на нее, медленно ощупывая ткань. – Ты ел? Он слегка покачивает головой, не отрывая глаз от рубашки. – ...почему? — тихо спрашивает она, подходя ближе. Он игнорирует ее вопрос: – Ты… можешь прийти домой, когда захочешь, я… я просто хотел бы знать… когда. Она едва слышит последнее слово. Произнося это, он, кажется, понимает, что не раскрывает ничего нового. Пытаясь успокоить его, она все равно говорит «хорошо», ожидая, пока он перестанет пялиться на ее рубашку и посмотрит на нее. Но он этого не делает. Он внезапно встает, тихо и торопливо пожелав спокойной ночи, и направляется в гостиную. Забирая футболку с собой. – Э-э-э... спокойной ночи, – заикаясь, произносит она, и моргает, наблюдая, как он уходит в другой конец комнаты, к дивану; а затем, когда он ложится там на бок, прежде чем застыть очень неподвижно. Все происходит за считанные секунды. Это совсем не правильно. Но через мгновение она садится, в недоумение, а затем оборонительно думает про себя, что что бы это ни было, хороший ночной сон все исправит - и вполне вероятно, что она права. Объективно говоря, ничего серьезного не произошло. Она просто пришла домой позже обычного. Она помешивает бульон, тихо делает несколько глотков, стараясь не обращать внимания на то, как сжимается горло. Не проходит и минуты, как она поворачивает голову обратно в сторону гостиной и смотрит в темноту. Разве она не должна что-нибудь сказать? Такое чувство, что она должна что-то сказать. Разве не было бы неплохо, если бы она сказала что-нибудь? Но тогда ей нужно будет знать, что стоит сказать. А она не знает. Но вот она идет в гостиную, почему-то неуверенная и решительная одновременно. Подойдя к нему, она видит, что он лежит лицом к спинке дивана, отвернувшись от нее. Она нервно прочищает горло. Она не знает, что сказать, поэтому говорит: – ... мы договорились, что ты сегодня будешь спать в кровати, а я на диване? Он поворачивает голову в сторону. - затем повинуется ей без единого слова и, недолго думая, встает, чтобы пройти мимо нее в направлении спальни. Она стоит там, в тишине комнаты. Одна. В исходной точке. Она ни в чем не виновата. Но если она что-то и знает о нем, так это то, что он не способен никем манипулировать, несмотря на все бюстгальтеры, которые он прячет. Хотя она не до конца понимает почему, и что он, кажется, тоже не понимает почему, нет никаких сомнений, что ему действительно больно. И она ненавидит это. Независимо от того, несет ли она на самом деле ответственность за это, она хочет, чтобы это прекратилось. Итак, после пяти долгих минут стояния посреди гостиной она, наконец, выходит в коридор. Без предупреждения ее сердце удваивает скорость. Она толкает дверь еще сильнее, практически беззвучно, но он все равно слышит ее, потому что она видит его силуэт, когда он опирается на локоть и слегка поворачивается, чтобы посмотреть на нее, скорее всего, удивленный тем, что она здесь. Затем, прежде чем она успевает подойти ближе или сказать что-нибудь, либо потому, что он думает, что неправильно ее понял и что ему на самом деле не следовало здесь спать, либо потому, что он думает, что она просто передумала, он начинает ерзать, чтобы встать с постели, как послушная, уважительная душа, которой он и является, - но она останавливает его еще до того, как он успевает сесть. – Ложись. Он замирает в темноте, ошеломленный, колеблющийся – не в знак протеста, а, вероятно, потому, что задается вопросом, правильно ли он ее расслышал. Ее босые ноги по полу почти не издают звуков по пути к кровати, матрас едва прогибается под ее весом, когда она подползает к нему. В этот момент он снова ложится на бок, осторожно – едва позволяя себе дышать, когда она приближается все ближе и ближе… …медленно она опускается и обнимает его за плечи, чувствуя легкую дрожь под ладонью, когда ее рука находит его грудь. Ее тело неуверенно смещается, и она прижимается к его спине, от его тепла у нее сбивается дыхание, а нос инстинктивно находит изгиб его затылка. Она дышит на его кожу, ее сердце колотится, чувствуя, как его тело напряглось рядом с ней. Затем она очень нерешительно прижимается к нему губами, добиваясь от него приглушенного звука. Она почти не слышит его, когда он произносит: – Мне жаль. Слепо извиняясь перед ней. Ее рука крепче обнимает его, ее брови нахмурены от беспокойства. – Детка, — мягко говорит она ему, ее рука поднимается к его волосам, — ...о чем ты сожалеешь? Долгое время ничего не приходит. – Я не знаю, – наконец признается он, побежденно. Сначала она чувствует очень сильное желание сказать ему, что это она сожалеет, но вместо этого она прижимается к нему ближе, пряча лицо на его шее. Наслаждаюсь тем, как он тает рядом с ней, когда она шепчет ему на ухо, что скучала по нему.