Часть 1

Когда он начинает умирать, первым пропадает слух. Я победил, — думает он, вспоминая последние мгновения, которые привели к этому. Знакомый горный хребет. Знакомое кроваво-красное небо. Всё было, как тогда: Мечник и Небесный Демон, столкнувшиеся в смертельной схватке. С той лишь разницей, что в этот раз обошлось без жертв. Я преуспел. Его обнимает пара рук — большие и сильные, руки мозолистые от тренировок с мечом и бесчисленных сражений — и, подняв голову, он видит лица своих детей. Посмотрите на них, — думает он. Он словно плачет от облегчения, когда пересчитывает всех, кого может заметить. — Всё хорошо и прекрасно. Их рты двигаются. Возможно, они что-то говорят, но он их не слышит; самое меньшее, что он может сделать, это попытаться прочитать их по губам. — …жись. Помощь уже близ… — Сосо… — Чхон Мён-а, не закрывай глаза… — Ах… вы все… такие шумные… — выдавил он из себя и едва не закашлялся кровью от одного только усилия. Проклятье, он теряет силы. Кровь заливает ему рот. Должен быть металлический привкус, к которому он уже привык, но он не чувствует ни вкуса, ни запаха. Как грустно. Он отдал бы руку за последний глоток. Он чувствует холод. Тепло, исходящее от рук Пэк Чона, держащего его на руках, руки Сосо, пытающейся обработать его раны… они тёплые, но он стремительно теряет ощущение тела. Он знает, что ему недолго осталось на этом свете. — Я… знаю… своё тело… Руки Сосо вздрагивают на его ранах. Вдалеке он чувствует, как Пэк Чон крепче прижимается к его телу. Ю Исоль вцепилась в его руку, на её бесстрастном лице проявилась озабоченность. Юн Чон прижимает к себе Чо Голя, и кажется, что оба они находятся в нескольких секундах от того, чтобы сломаться. Хе Ён, маленький монах, взялся за чётки, которые он всё ещё носит с собой. Наверное, разрывается между чтением траурных молитв и молитвами о его благополучии. Какие глупые дети, — с нежностью думает он. Что ему с ними делать? — Живите… вы, сопляки… Последним из чувств, его покидает зрение. Всё, что видит Чхон Мён в эти мгновения — заплаканные лица своих детей.

Единственное, что остаётся — это всепоглощающее чувство выполненного долга.

***

Сахёнг. Сахёнг-джанмун.

Я хорошо справился?

Ответа нет.

***

Ты всю жизнь жил для Хуашань. Ты никогда не просил ничего взамен. Вот почему… Пришло время отплатить тебе.

***

Жизнь за благодеяние, Мечник. Процветать или погибнуть. Выбор за тобой.

***

Когда он просыпается, его встречает шелест деревьев. Это необычный звук. Не потому, что он приносит покой, а потому, что в последний раз, как он помнит, он находился на поле боя, где не было такой жизни. Этого достаточно, чтобы пробудить его. Грязь заполняет рот, и он едва не захлебывается. Не непривычный вкус при пробуждении, но тем не менее неприятный. Запах травы, цветов и утренней росы доносится до его носа и отвлекает от грубого пробуждения. Неужели его птенцы оставили его в лесу? Если да, то им от меня достанется. Как они посмели бросить его на лесной земле после того, как плакали над ним рекой?! Он ждёт, что голос его сахёнга, как всегда, будет преследовать его… …но ничего не приходит. (А?) Он открывает глаза и видит знакомую гору. — Хуашань? И это действительно Хуашань. Вершины те же, высокие и скрытые облаками, как всегда, и всё же есть что-то… другое. — Окружающая ци… её количество больше, чем раньше. Не говоря уже о таком уровне чистоты. Что-то здесь не так. Он сужает глаза. Спустившись с горы, он видит все новые и новые несоответствия: дороги стали более неровными, исчезли маленькие отметки и зарубки на деревьях, а могила Чхон Чина находится не там, где должна быть. Последнее заставило его стиснуть зубы. Если бы кто-то посмел осквернить могилу Чхон Чина… Если бы что-то случилось с Хуашань… (Что будет с Чхон Мёном?) Он ожидал увидеть обгоревшие здания, тела своих детей, старейшин и учеников, лежащие на земле. Он ожидал ощутить проклятый запах дыма, крови и пепла. Он ожидал увидеть, что его секта снова будет лежать в руинах. (Неудача-неудача-неудача. Ты проклятый неудачник.) Он ничего этого не видит. Он видит только лес и цветущие сливовые деревья. Чхон Мён впервые после пробуждения испытывает понятное недоумение. — Что за чёрт?..

Здесь нет ни храмов, ни зданий. Ворот не существует. Не висит ни одной вывески. Внизу нет ни домов, ни зданий. Нет городов. Как будто… (Чхон Мён не решается.) Нет. Это невозможно. (Жизнь за благодеяние, Мечник.)

В поисках ответов он покидает гору. Когда-то Хуа-Ум был небольшим городком под защитой Хуашань, где собирались мелкие предприниматели и купцы, торговавшие и продававшие товары. Затем, когда гильдия торговцев Ынха начала вкладывать деньги в секту, город обрёл новые возможности для роста благосостояния и со временем превратился в огромный город под руководством командующего Альянсом. Такой город невозможно не заметить. …или так и должно было быть. Там, где он ожидал увидеть огромный город, который он когда-то построил, суету повседневной жизни, людей, которые приходят и уходят, его нет. Ничего, кроме леса. …и присутствие людей, движущихся с большой скоростью. Культиваторы. Что ж. По крайней мере, у него есть возможность узнать больше о ситуации… если они не умрут, когда он разобьёт им головы, то есть. — Да не умрут они. Они не настолько слабы. Никакого ответа.

***

Гу Кан Дэ очень рад, когда он и его группа находят новое место у сливовых гор. Нелегко зарабатывать на жизнь в этом безумном мире. Каждый день появляются новости о якобы бегущих культиваторах, очищающих мир от зла и прочей чепухи, которую они рассказывают. Всё это, по мнению Гу Кан Дэ, бред собачий, но эта чушь угрожает его бизнесу. Именно поэтому открытие лесов у Сливовых гор — прекрасная возможность. Таким бандитам, как они, и без того нелегко выслеживать купцов и путешественников, не ступая на чужую территорию, тем более что в соседнем городе уже хозяйничает самая крупная группировка в округе. Но здесь, в этих горах, Гу Кан Дэ и его люди могут сделать себе имя и прочно обосноваться в качестве известных бандитов. Конечно, среди местных жителей ходят слухи о том, что в горах спит бог, но это всё не более чем сказки, которыми пугают детей. Гу Кан Дэ — человек, который верит в то, что видит, а богов в этом мире не существует. Они будут править этими горами и станут королями своего маленького королевства. — Эй! Все движения прекращаются с этим единственным словом. Под одним из цветущих сливовых деревьев стоит молодой человек, одетый в чёрное, волосы перевязаны зелёной лентой. У него красивое лицо, подчёркнутое стройностью тела и уверенностью, с которой он держится. В его руке — изящно сделанный меч. — Что делают разбойники на моей горе? — наклоняет голову юноша. Гу Кан Дэ скрипит зубами и хватается за топор. От взгляда этих глаз, похожих на цвет ржавой крови, по позвоночнику бегут мурашки. Кто бы это ни был, он не человек. Это хищник, который только и ждёт, чтобы поймать свою жертву. Его цель — Гу Кан Дэ и его люди. — Ваша гора? Маленький господин, я не знаю, к какой семье вы принадлежите, но эта гора не принадлежит никому, — говорит он со всей возможной бравадой. Успокойся, — говорит себе Гу Кан Дэ. Глаза его людей, как кинжалы, стоят за спиной, не решаясь выйти вперёд, не переча ему, как положено главарю разбойников. — Это всего лишь один ребёнок. Неужели всё так плохо? Улыбаясь грозно, он продолжает с (ложной) уверенностью: — Если эта гора никому не принадлежит, то разве не правильно, что мы забираем её себе? Эти — проклятые, ужасающие — красные глаза не мигают, но при его словах сверкают, как лезвия. Гу Кан Дэ считает, что поступил неправильно. — Вы правы. Волоски на его шее встали дыбом. — Эта гора никому не принадлежит. Холодный пот стекает по его лицу. — Поэтому… Удар. Мальчик хрустит шеей с нечеловеческим звуком, красные глаза холодны и пусты. — Будет справедливо, если я сделаю то же самое. На мече юноши распускаются цветы сливы. Гу Кан Дэ видит Смерть во плоти.

***

— Тч. Бесполезны. В конце концов, им нечего было сказать. Он с презрением смотрит на трупы, брызги крови и разбросанные части тел, вытирая кровь с меча небрежным движением руки. — И это были мастера боевых искусств. Мусорные мастера боевых искусств. Их ци была дикой, как скачущая лошадь, нерафинированной и нетренированной. Их движения были бессистемными, будто их научили самому минимуму основ и не более того. Это было настолько жалкое зрелище, что Чхон Мён сразу же расправился с остальными. — Даже у того жалкого короля Зелёного леса были люди получше, чем этот. Им Собён, увидев, в каком состоянии находятся эти разбойники, вскрикнул бы от обиды. У него пошла бы пена изо рта, он бы выкашлял реку крови и потребовал, чтобы эти люди никогда не называли себя разбойниками в его присутствии. — Значит, дальше надо искать город. Желательно трактир. Он скучает по вкусу алкоголя. — Хм? Нос уловил знакомый запах дыма, глаза сузились, глядя на поднимающиеся вдали облака. Так-так. Поговорим о времени. Как эти разбойники посмели причинить вред его источнику информации, кха, бедным невинным людям?! — В конце концов, это мой долг, как даоса, поддерживать добро и наказывать зло! Ответа не последовало.

***

Этот мир — ад. Мио Хана может с уверенностью сказать это, наблюдая, как одного за другим убивают мужчин их города. Женщины, оставшиеся прятаться по углам домов и зданий, в которых они могут укрыться, испуганно кричат, обхватив руками перепуганных детей. Этот мир — ад, а эти бандиты — предвестники беды. — Хватайте женщин и детей! Всех выживших мужчин убивайте! Ещё больше криков. Вопли о пощаде. Мио Хана смотрит на трупы, разбросанные по главной дороге, их кровь смешивается, образуя красную реку, и закусывает губу. Где же эти так называемые культиваторы, которые проповедуют, что они должны быть добрыми и наказывать зло?! К чёрту их! Мио Хана стала свидетельницей смерти всех, кого любила и о ком заботилась, и с неё хватит! Если бы только я была сильнее. Если бы только она могла дать отпор. Но она не является ни мастером боевых искусств, ни культиватором. Мио Хана — всего лишь дочь местной швеи, готовящаяся найти себе достойную пару в мужья. Группа мужчин начинает собирать оставшихся в живых мужчин, а остальных женщин и детей тащат за собой. Мио Хана старается следовать за ними, не издавая ни звука. Она никогда не была верующей в богов. Что толку от них перед лицом необходимости? Добродетель упорного труда, порезы и мозоли на пальцах, полученные в результате многочасового изучения семейного ремесла — всё, что ей было нужно в жизни. Но. Если бы это было возможно. Кто-нибудь. Кто угодно. Пожалуйста. Мио Хана смотрит вверх, туда, где вдали вырисовываются большие пики Сливовых гор. Спасите нас! И цветы сливы кружатся в вихре. Из шей мужчин хлещет кровь. Но это не кровь тех, кого собрали. Снова раздаются крики, как захваченных женщин и детей, так и тех, кто был застигнут врасплох, но всё, на чём Мио Хана может сосредоточиться — это фигура, из которой появились эти цветы. Красивый, первое слово, которым она описывает его. В центре кружащихся цветков сливы и танцующей крови стоит молодой человек. У него тонкие черты лица и поразительные глаза, напоминающие яркий красный цвет, используемый на праздниках; его стройное, но крепкое тело дополняет чёрные одежды, которые, как знает Мио Хана, сделаны очень тонко, с элегантной простотой и тонкими, но красивыми узорами, вытканными на ткани. В его руках меч, над которым, как инстинктивно понимает Мио Хана, плакали бы мастера. Она видит этого юношу, такого прекрасного и божественного, и думает, не спустился ли к ним на помощь сам бог. — Кто ты?! — рычит главарь. Мио Хана узнает в нём Ин Квана, главаря бандитской группировки «Красный Людоед», которая заправляет бандитами в этом регионе. Юноша не удостаивает его ответом. Его лицо лишено выражения, красные глаза потемнели до цвета ржавой крови, когда он поднимает меч. Ещё одна группа погибает, пока цветут сливы. Да, — с благоговением думает Мио Хана, глядя на прекрасное побоище, раскинувшееся перед ней. — Снизошёл бог. И какой же он великолепный бог — быстро расправляется с бандитами, словно с мухами. Когда-то грозная группа из нескольких десятков человек быстро уменьшилась за нескольких секунд. Бог — ведь он может быть только богом — опускает свой клинок, чтобы тот скрёб по земле, создавая скрипящий звук при ходьбе. Ин Кван падает на колени и визжит. На его промежности собирается мокрое пятно, и это заставляет всех, кто находится поблизости, недовольно морщить носы. — Жалко, — бормочет их бог-спаситель. — Ты убил столько людей, а когда пришло время умирать, ты обоссался? Червяк чёртов. Она даже не видит, как он двигается. Голова Ин Квана падает на землю, из его тела брызжет фонтан крови. Воцаряется тишина. Никто не смеет издать ни звука, а тем более пошевелиться, пока юноша взмахом меча убирает запекшуюся на лезвии кровь. Он оборачивается, красными глазами оглядывает всех, кто ещё остался в живых, и кивает. — Теперь приберёмся, а потом поговорим.

***

Поздние поколения будут рассказывать, что во времена, предшествовавшие созданию Великих Сект, в эпоху, когда мастера боевых искусств бродили по земле, совершенствуя своё мастерство, и беспорядки царили в стране, именно в маленьком городке, который впоследствии стал Шэньси, распространялись легенды. О красивом юноше, одетом в чёрное, с глазами цвета тёмных слив, меч которого может заставить расцвести сливовые цветы на кончике. Рассказывали о юноше, который путешествовал по хаотичному и беспорядочному Муриму и одним взмахом меча наводил в стране мир и порядок. Люди, наслышанные о подвигах этого юноши, стали стекаться к его горе, селиться там в надежде жить под милостью и защитой бога в человеческом обличье. Впоследствии это поселение получило название Хуа-Ум. А что касается юноши, обладающего силой дракона и подвигами богов… Они называли его Мечником Цветущей Сливы.

Чхон Мён — бывший Божественный Дракон Хуашань, Мечник Хуашань и Святой Меч Цветущей Сливы — оказался в затруднительном положении. По всей видимости, люди стали называть его Мечником Цветущей Сливы. Неприятно, что он оказался на много веков в прошлом, в то время, когда о Великих Сектах ещё и не помышляли. Чхон Мён прожил в Хуашань все свои две жизни. Он видел секту во всей её красе и был свидетелем её падения. За всё это время он ни разу не задумывался о возможности третьей жизни, тем более в то время, когда Хуашань ещё не существовала. А если учесть, что он до сих пор нигде не видел следов настоящего основателя их секты… (Процветать или погибнуть, Мечник.) Значит ли это, что ему придётся самому создавать секту Хуашань с нуля? — Кхм, то есть… технически, я уже делал это раньше, но… Буквально с нуля? Без слов и указаний предков? — Но подождите, — Чхон Мён моргнул и задумался вслух. — Получается ситуация «курица или яйцо»? Кто он: курица или яйцо? (Он уже не ждёт ответа).