звёзды над пустыней не гаснут — а превращаются в светлячков, покрытых золотой стружкой

[🏺🪲] Как песчаные бури оставляют за собой лишь пыльную мглу и грязно-жёлтые островки налёта на стенах зданий, как разлившийся Нил, облизав берег, оставляет после себя лишь полукруглые мокрые следы на песке да вязкий ил, так и ничто другое не проходит без последствий. Эва привыкла, что за помощь надо платить. А чем отплатить Ливию за дарованные крупинки заботы — она не знала. Они с Исманом плелись с трапезы, а рядом вился чёрный пёс, сыто и преданно глядя на них из-под кожистого лба, пока Исман то и дело похлопывал его по гладким бокам. — Наставник обещал показать мне, как изготавливать лекарственный бальзам из яда пустынной кобры! Не могу дождаться! — восторг на дне его карих глаз плещется золотыми рыбками в лучах заходящего солнца. И не мудрено: по рассказам Исмана, молодым лекарям никогда не показывали как добывать змеиный яд, потому что змей в Гермополе жутко боялись, и никогда добровольно не бежали в пустыню их отлавливать для образовательных нужд. Эва, однако, его восторга на разделяет. Великое счастье — возиться с кобрами. Она и так словно находится в змеином клубке. А сейчас и так проблемы разом навалились — кажется, и не разгребёшь. И ещё этот Ливий, о котором теперь не получалось думать без блаженного трепета — воспоминания о той ночи осели в душе цветочной пыльцой, терпко-сладкой, едва уловимой. И теперь, когда он знал её секрет, ей почему-то было легче. Хоть она ругала себя за наивность и доверчивость, не ведая, каким боком они ей обернутся. Эва смотрит на небо — оно сплошь затянуто плывущими по нему розоватыми облаками, о которые царапаются верхушки пальм, и на мгновение ей кажется, что ещё чуть-чуть, и они застрянут в резных листьях, тучами повиснув над поселением. Близится час заката. Восторженную тираду Исмана так не кстати прерывает подошедший Рейммс; чуть поодаль, подпирая стену и скрестив руки, мрачно стоит Реммао, в упор глядя на неферут, как голодный шакал. Исман сочувствующе хлопает её по плечу, и Эва, стушевавшись сама не зная чего, быстрым шагом направляется к наставнику. Рэймсс участливо бредёт рядом. — Значит, ты в курсе того, что происходит с Дией? — с ходу налетает Рем, как только она приближается настолько, чтобы никто посторонний не слышал их. Его тёмные злые глаза выворачивают нутро Эвтиды наизнанку, но она привыкла — грозный взгляд наставника не самая её большая беда. — В курсе, — невесело отвечает она. Юлить бесполезно — видно, Реммао уже обо всём знает. И, по правде говоря, она не хочет иметь с этим дело, поэтому выдаёт конкурентку подчистую, надеясь отвадить от себя гнев наставника.— Травится ибоговой настойкой и каждую ночь бегает куда-то к краю поселения. Реммао рычит, сжимая кулак до вздутых вен. Реймсс лишь грустно качает головой, позвякивая серебряными серёжками, — их всех предупреждали о последствиях. Эве и вовсе почти нет дела. Она в своих-то проблемах сидит, точно по горло в песок закопанная. А Дия выкрутится как-нибудь, она смекалистая. — У тебя всё в порядке с.. лекарем? — вдруг шепчет ей Рэймсс, отчего Эва вспыхивает раскалённым железом и недобро косится на черномага. В его тёмных глазах искрятся песчинки плутовства, и Эва шипит в ответ, принимая вызов. — В порядке, — она щурит глаза хитро-хитро, как кустарниковая кошка . — Посчитала полезным изучить действия разных ядов на людскую плоть — вдруг устранять кого придётся. А ты, я погляжу, испугался? — Ага, лица твоего испугался. — Замолчали. Оба, — рык наставника обрубает обмен любезностями. И затем он добавляет, оборачиваясь к неферут. — Правильно делаешь. Лекарь может быть полезен. Неужто мозг расшевелился, Эвтида? Медитировать начала? Эва фыркает одновременно с Рэймссом. Получается кошачье-шакалий смех. — Стерегитесь охотников. К эпистату — только на расстоянии выпущенной стрелы, — Реммао выразительно смотрит на Эву, хоть и без того знает, что его ученица боится Амена так же, как кошка боится грозного цепного пса. — Не высовывайтесь и будьте начеку. Есть пролаз, и если всё пойдёт как надо, — скоро сбежать сможем. Его глухой шёпот точно скрежет тупых пёсьих когтей о камень. Рем уходит так же внезапно, как пролетающая мимо ночная птица. Пока с допросами окончено. — Не стоит доверять заморскому лекарю, Эва, — говорит Рэймсс; ощетинившиеся клубы песка и пыли, поднятые ускользнувшим черномагом, опускаются, рассеявшись над дорожкой, теряющейся меж хижин. Его узкие плутоватые глаза задумчиво рассматривают следы. — Он не так прост, как кажется. — Знаю, не глупа, — Эва неторопливо вырисовывает лежачего льва на песке большим пальцем ноги и признаётся. — Но что-то в нём сводит меня с толку. Небо над фиванским поселением — кусок рубина, окроплённый кровью, что течёт по его жилам и красными нитками льётся в кишащие крокодилами воды Нила. Оголёнными лопатками Эва ощущает головокружительное присутствие Хатхор — такое же осязаемое, как дуновение ветра, и не успевает ничего сообразить, как о неё разбивается бархатное: — Не уделишь мне минуту, милая госпожа? Эва оборачивается на зов послушной, ластящейся кошкой так быстро, что её длинные волосы врезаются в лицо, а серьги переливчато звенят, смеясь. Нарисованный на песке лев довольно скалит пасть — точь-в-точь как Рэймсс. Эва не смотрит на черномага, потому что его красноречивый взгляд и так прожигает в ней дыру размером с туннель в фараонову гробницу. Он выгибает бровь, осматривая нарисовавшегося лекаря, и, бросив напоследок насмешливый взгляд на неферут, теряется в тени пальм. Объяснений, разумеется, не ждёт. Какой понятливый. Ливий улыбается. В его глазах застыли два солнца: зачерпни ложкой — и получишь сладкий текучий мёд, который — Эвтида уверена — способен залечить любые раны. Эве хочется поцеловать его, зарыться пальцами в каштановые волосы и утонуть в жарких, спасительных объятиях, но вместо этого она просто всматривается в его точёное лицо, отсчитывая удары заходящегося в истерике сердца, и покрывается невесомой дрожью от таких дерзких мыслей. Глупая-глупая девчонка, готовая льнуть и виться возле ног того, кто так милосердно уделил ей каплю желанного внимания. Молодая шезму ловит его взгляд, спокойный и внимательный. Ярко-красное небо тускнеет, торопясь оставить их наедине. — Так и быть, я подарю тебе эти заветные часы перед заходом солнца, — язвит она, неотрывно наблюдая за лекарем. Её глаза горят янтарём, с которого только-только сошла оттаявшая корка льда, — его растопили медово-карие лавовые озёра напротив. — Буду очень признателен, — Ливий шутливо кланяется и — о, Незримый бог! — берёт её руку в свою, наклоняясь ближе. Эва перестаёт дышать. Потому что Ливий — этот невыносимый пеллийский целитель — оставляет на тыльной стороне её ладони нежный, влажный поцелуй подаренной надежды. Эва не замечает, как становится в цвет с нависшим над ними небом и округляет глаза, не в силах сдвинуться с места. Эва не хочет влюбляться, не хочет тосковать и зависеть от кого-то. И тем более, она не хочет обременять кого-то собой — её ремесло, увы, вряд ли поспособствует сплетению сердец. А сердце Ливия — слиток чистейшего золота; её — надтреснутый кувшин, заполненный песком. Он — благородный лев, гордо вышагивающий по саванне в поисках искалеченных, захворавших душ; она — кустарниковая кошка, пятнистая тень, скользящая в зарослях высокой слоновьей травы. Они не были рождены, чтобы стать соседними звёздами, отнюдь — протоптанные ими просеки ведут в разные стороны: его — к высоким македонским горам с разлитыми зеркалами озёр; её — в заросшие редкими островками зелени песчаные пустоши. Знаете, как поговаривают в знойном Египте? В начале мира Солнце сотворило льва, а Луна — дикую кустарниковую кошку. — Эва, прекрати так громко думать, — Ливий сладко ухмыляется, наблюдая за её замешательством. Для него сердце Эвы — кувшинки плавающих на водной глади лотосов. — Ты хотел о чём-то поговорить? — она встряхивает головой, с трудом сбрасывая наваждение, и почему-то не хочет прятать улыбку. — Да, хотел вернуть тебе поцелуй. Эва плавиться мягкой, податливой глиной от его рук и слов. Они поистине целебны, как касание кипячёных бинтов, смоченных в лекарственных травах, по открытой ране. Ливий похож на Солнце — она видит его золотистое отражение в медовых глазах лекаря, такое родное и жаркое. — Проси, чего душа пожелает, Ливий. Я не люблю быть в долгу, — говорит она. Кожа чешется от такой близости к небесному светилу. — Ты ничего не должна мне, милая госпожа, — кажется, Эва слышит мягкий смешок. — Только одно маленькое желание, но его я приберегу на потом. В его медовых глазах плещется нежность — такая, какая может быть только у лукавого Солнца к неподступной Луне, каждый раз ускользающей от него с рассветом. Эва так похожа на Луну — холодно-красивая, неприступная, таинственная и манящая. В её душе зыбко и темно, там — сокровищница запретных тайн и страхов, с которыми она борется каждый день. Ливий знает, видит. И он хочет помочь. Быть светом, который выведет её из тьмы. — Ты обещал, Ливий, — вдруг говорит она, смотря прямо на него — гипнотизирует, напоминает, вкручивает в него эту мысль кольями. — Я не прощу тебе предательства и заберу с собой, и Амат разорвёт нас обоих на части. Я доверила тебе эту тайну лишь потому, что ты поймал меня в свои сети в самый неподходящий момент. Она знает, что бросилась в них сама. И она так счастлива, что он знает её ужасный секрет. — Не переживай, милая госпожа. Эпистат, может, и напал на след, но ему не схватить тебя, — его тон игривый, пощипывающий кислыми ягодами ежевики на кончике языка. Ливий видит, что Эвтида недоверчиво выгибает брови, и он кивком указывает на тёмно-синее полотно ночного неба, которое уже вовсю сменило алый шёлковый платок заката. — Эти звёзды, повисшие над пустыней, точно на твоей стороне. — С чего ты так решил? — Иначе бы они не указали мне дорогу к тебе. Его шёпот тянется к ней словно верблюжий караван, размеренно бредущий по пустыне. Эва тонет в нём, растворяется, позволяет ему обволакивать себя горячей смолой. — Ты не можешь быть уверен в том, что я выйду сухой из воды, Ливий. Ты не провидец. Эвтида грустно качает головой, а его губы расплываются в мягкой улыбке. Всё-то ей приходится объяснять. — Может, и нет. Но одно знаю наверняка — даже если земля покроется трещинами, утонет в лавовых реках, и всё полетит в Тартар, я буду стоять рядом с тобой, не вздрагивая. От этих слов Эва вскидывает голову как хищник, почуявший приближение добычи. От взгляда Ливия щемит сердце — она чётко видит его душу через потемневшие зрачки как дно реки сквозь чистые воды. Из-за спирающей дыхание близости в его медово-карих глазах она впервые замечает зеленоватый оттенок на кромке радужки — тот самый цвет, которым горит его сердце; цвет плодов оливковых деревьев, растущих по склонам гор его родной Эллады, и лохматых веток ливанского кедра, в которых прячутся райские птицы. Эва думает, что, родившись он в Египте, она сравнила бы этот цвет с намокшими окостеневшими чешуйками нильских крокодилов, нежащихся на солнце, и рощами сахарного тростника. Но Ливий не часть её мира — к сожалению, нет. И она не может верить ему, не должна — он так далёк от той жизни, в которой она увязла. — Что ты такое говоришь? — она шумно выдыхает, раскачивая упавшие на лицо пряди. — Я уберегу тебя от беды, Эва. Я чувствую, что должен это сделать. Эве хочется сбежать, испариться, провалиться в жаркий песок — что угодно, лишь бы он не смотрел на неё так. Если вы взгляд можно было описать одной фразой, то у Ливия было бы написано: «Я скорее умру за тебя, чем предам твою тайну». И она с ужасом осознаёт, что без колебаний готова доверить свою жизнь ему — этому невыносимо-прекрасному македонскому лекарю. Запах малины и шафранового масла смешивается с запахом жасмина. Эва слышит, как трескается непробиваемая скорлупа, за которой прячется её сердце. Она смотрит из-под полуопущенных ресниц на его губы, застывшие в мягкой усмешке, а где-то там, под переплетением рёбер зацветают рощи миндаля, покрываясь облаками нежно-розового цвета. — Просто отпусти себя, — мягко шепчет Ливий, и Эва доверчиво упирается лбом в его плечо, позволяя чужим — может, уже и не таким чужим — рукам коснуться её обнажённой спины. — А если будешь падать, я успею тебя поймать. Эва устала. Выдохлась. И поэтому она позволяет себе падать. Ведь даже сказочные райские птицы падают с деревьев, чтобы потом научится летать. Лекарь нежно целует шезму в лоб и протягивает ей украшение — золотую цепочку с подвеской в виде змеи: — Возьми. Это оберег. На моей родине змеи считаются покровителями лекарей. — Твой оберег? Зачем отдаёшь его мне? — Он сбережёт тебя от опасности, когда меня не окажется рядом. Золотая подвеска приятно холодит разгорячённую кожу на груди, змея ложится в ложбинку под шеей Эвы жёлтой лентой как влитая, пригретая. — Ливий, но я не могу... — Оставь её у себя, милая госпожа. Кому ещё я могу доверить своё счастье, как не тебе? Эва жадно проглатывает последнюю фразу, жмётся к лекарю всем телом, впитывая его аромат — такой родной и знакомый, — и сама тянется за поцелуем, а Ливий мягко встречает её губы своими. Этот поцелуй — взорвавшиеся звёзды, осевшие на сухих ветвях нежными лепестками; рука, протянутая в молчаливом доверии; ласковый шум пенящихся волн, врезающихся в высокий берег; этот поцелуй — вместо «прошу, помоги мне» и «я ни за что не оставлю тебя». — Каждый выбирает ремесло себе под стать, верно? — зачем-то спрашивает она, когда Ливий ласково гладит её по голове, перебирая длинные волосы. — Я подожду, когда ты сделаешь свой выбор, дорогая, — урчит в ответ. — Не мне учить тебя как жить. Будь верна только своему сердцу. Верна... Так же верна, как свора цепных псов верна своему фараону? Они грызут глотки по одному его приказу, оставляя лишь облизанные кости, стерегут свою землю и никогда не дремлют, патрулируя поселение в сгустившихся сумерках. — Миловаться удумали? — голос Амена прокатывается громовым рыком над улицей, отчего ящерицы испуганно прячутся в песок. Ливий чуть выгибает бровь и загораживает Эву собой, упирая одну руку в бок и с вызовом смотря на подошедшего. Его глаза вспыхивают Олимпийским огнём. — Не серчай, Верховный эпистат, да только запретов на подобные поступки не было. — Живо по хижинам, не то отправлю в пустыню ловить скорпионов на весь отряд, — тоном, не терпящим возражений, басит Амен. Эва кожей чувствует его пристальный взгляд, пробегающий по ней юркой ящерицей. Он злит её, страшно злит. Но она знает — на вожака псов нельзя выпускать когти. Особенно, если за ним стоит голодная свора. — Будет сделано, эпистат. Но сначала мне придётся проводить мою спутницу. Амен хмурит густые белёсые брови и подавляет рык озлобленного пса, не выносящего неповиновения. Но ему же лучше, если эта бедовая девчонка, которая жмётся к лекарю мокрой продрогшей кошкой, окажется в доме как можно скорее. Он делает отгоняющий жест рукой, и две проблемы на его голову скрываются в тенях, отбрасываемых стенами домов. Дом Эвы пустует — Дия, как и ожидалось, ускользнула с последними лучами солнца. И поэтому после недолгих раздумий шезму приглашает лекаря внутрь. Обитель встречает их привычным запахом винограда и растопленного воска свечей. Эвтида зажигает несколько новых, и комната наполняется ароматом жжённого масла и цитруса. Ливий заходит со спины, обнимает за талию, с упоением целует острые оголённые плечи и изгиб шеи. Эва пытается унять сладкую дрожь, вызванную его пьянящими поцелуями. Она кожей чувствует бархатные касания и невесомое, тихое дыхание Ливия, слышит, как шумно стучит его сердце — он так боится оступиться, сделать что-то не так. Эва поворачивается к нему и блаженно целует его подбородок, щёки и ключицы — утешает, уверяет, что всё в порядке. Они дарят друг другу эту нежность в свете любопытных звёзд, глядящих с высоты, и Эва верит, что если у неё есть хотя бы один человек, которому она действительно может доверить эту боль и на кого может положится, не важно, как часто на неё будут спускать свору грозных фараоновых псов, — она не пострадает. В эту ночь они засыпают вместе, переплетя запястья красными нитями, прочными, как корабельные тросы — и не выпутаешься. Ливий безоговорочно дарит ей любовь и своё сердце, Эва дарит ему свою душу и вечность.