18. Ральф

             Этим тёплым летним днём я, Адлер и Бруно решили пройтись по лесу неподалёку от холма. Шурша листьями и травой под ногами, мы шли к нашему излюбленному месту–толстому буку с раскидистой кроной. Там мы иногда проводили время за мирными беседами, дурачились, ну и просто отдыхали от шума города и людей, чувствовали себя свободными. И вот сейчас мы сидели в белых рубашках, курили, наблюдали за облаками и голубым небом, шелестели золотые от солнечных лучей колоски, пахло свежестью. Жизнь была прекрасна. Правда, последнее время Адлер очень уж сильно замкнулся в себе, всегда ходил подавленный и мрачный, даже больше не шутил. Я спрашивал, что случилось, но мой друг только отмахивался и говорил, что приболел. Хотя и дураку было понятно, что дело не в болезни. Бруно мы решили пока не говорить прямо о изменившихся наших взглядах. Надо было подвести его мягко и плавно к этой теме, чтобы он смог всё осмыслить и понять, а не вскочить нервным и побежать к ближайшему эсэсовцу докладывать на нас. Но сегодня произошло нечто из ряда вон выходящие, чего мы никак не могли ожидать от патриотичного и порядочного Диллеи.       — Парни, я тут, короче, книгу принёс. Но прошу, никому об этом не рассказывайте. Сейчас, покажу... Он вынул из сумки небольшую потрёпанную книжку. Название гласило: "На западном фронте без перемен". Автор Эрих Мария Ремарк. Адлер свистнул:       — Ого, где откопал? Я уж думал все его книги на кострах сожгли.       — На помойке. — Ответил Бруно, — Там можно много чего интересного найти. Я попросил дать мне книгу, друг не отказал. Открыв первую страницу, я прочитал предисловие: "Эта книга–не обвинение, не исповедь. Это попытка рассказать о поколении, которое погубила война, о тех, кто стал её жертвой, даже если сумел спастись от снарядов и укрыться от пули". "Весьма пессимистично"–подумал я. Неудивительно, что её запретили к прочтению.       — Я предлагаю, — начал Бруно, — начать сегодня её читать. Вслух.       — Согласен, — Шульц кивнул, — Может, она нас чему-то научит. После этих слов он посмотрел на меня. Он что, предлагает мне начать читать? Ну хорошо. Я откашлялся и принялся за чтение.       — "Мы стоим в девяти километрах от фронта. Вчера нас сменили, и теперь, набив желудок белыми бобами с говядиной, все сыты и довольны. Каждый сумел запастись..." У меня в голове стала чётко вырисовываться картинка: вот весёлые парни, наши ровестники, стоят в ряд с котелками, едят, шутят...прям как мы. Пока начало не предвещало ничего плохого. Мы сменяли друг друга по главам, чтобы было честно, и каждый раз я поражаюсь, насколько тонко и чувственно прописана книга.       — "Может, тебя отправят в санаторий возле Клостер-берга, Франц, где виллы. Будешь смотреть в окно на поля, до двух деревьев у горизонта. Сейчас самая замечательная пора, пшеница созревает, и вечером поля отливают на солнце перламутром. А тополевая аллея у Монастырского ручья, где мы ловили колюшку! Ты можешь снова завести аквариум и разводить рыбок, сможешь гулять, ни у кого не спрашиваясь, даже на фортепиано играть, если захочешь". — Читал Адлер подозрительно осипшим голосом. Я тоже чувствовал, как начинает щипать в носу. Бруно сидел бледный и старался не шмыгать носом. Адлер продолжал читать:       — "Проходит час. Я сижу в напряжении, слежу за выражением его лица–вдруг ещё что-нибудь скажет. Хоть бы открыл рот и закричал! Но он только плачет, повернув голову набок. Не говорит ни о матери, ни о братьях и сёстрах, не говорит ни слова, наверно, уже оставил все это позади, –сейчас он наедине со своей короткой девятнадцатилетней жизнью и плачет, оттого что она его покидает". Знаешь, что самое стрёмное? Осознание того, что всё, во что ты верил — абсолютная чушь. Он уже всхлипывал, я тоже чувствовал слезу на щеке, Диллеи прикрыл глаза рукой. Так вот почему её запретили. Они же совсем дети! Им ещё рано было познавать ужас войны. Они должны были гулять, любить, радоваться жизни и разводить рыбок в аквариуме, а не лежать в тёмных и грязных окопах, думая только о том, чтобы не умереть. Какие мы были дураки, если романтизировали жизнь в армии на фронте! Последние строки на сегодня, прочитанные Бруно, выбили меня из колеи.       — "Говорим немного, но обоих наполняет мягкая заботливость, по-моему, даже влюбленные не относятся друг к другу заботливее. Мы–двое людей, две искорки жизни, снаружи ночь и круг смерти. Мы сидим на его краю, в опасности и в защищенности, по нашим рукам течет жир, Мы близки друг другу сердцем, и этот час, как пространство: в мягких бликах костерка огоньки и тени чувств порхают туда-сюда. Что он знает обо мне... что я знаю о нём, раньше у нас не было сходных мыслей. Теперь мы сидим перед гусем, чувствуем, что живём, и так близки, что говорить об этом нет нужды"...Всё я больше не могу! Он захлопнул книгу и с какой-то злостью засунул её обратно в сумку. Все трое сидели минут тридцать подавленые и задумчивые. Адлер нервно жевал колосок во рту и потом выкрикнул:       — Война–сука. Уж лучше я умру здесь, с вами, чем в том аду! Он как-то стремительно и быстро достал пистолет и приставил его к своему виску. Мы не успели ничего понять. Мы не успели среагировать. Адлер сказал: "Прощайте" и выстрелил. Глухой звук нарушил тишину леса. Капли крови попали нам на рубашку.       — НЕТ!!! Кричал я или Бруно? Это не имело никакого значения. Я ничего не видел, только темнота, в которой передо мной лежал мой лучший друг Адлер Шульц. С простреленной головой. Мёртвый. Открытые карие глаза невидяще смотрели в голубое безмятежное небо, а в глазах стояли слёзы. Это были последние слёзы в жизни Адлера Шульца. Я как во сне бросился к нему, тело всё ещё было тёплым, схватил ткань рубашки, прислонился лбом к нему и зарыдал. Так горько, громко и отчаянно, что мне казалось, что сердце моё разорвётся на части. Я вцепился в него мёртвой хваткой. Бруно–слёзы прорисовали дорожки на его лице–обхватил меня за плечи, пытаясь оттащить от бездыханного тела, он тоже плакал, всхлипывал, но менее громко. Я бросился к нему, мы обнялись и оба плакали. Двое мальчишек, которые были слишком малы для этого. Двое мальчишек, с которыми жестоко поиграла судьба. Двое мальчишек, потерявшие своего лучшего друга. Я всё плакал и плакал вместе с Диллеи, не мог успокоиться. Всё ещё живой, улыбающийся Адлер стоял у меня перед глазами и шутил. Он говорил, что хотел уйти, но я де думал о таком варианте событий. Просто не хотел думать. Бруно отстранился от меня, подошёл к Шульцу и закрыл тому глаза.       — Адлер Шульц...Ты был хорошим человеком. Я очень рад, что имел честь быть тебе другом, беситься и гоняться с тобой на великах было чем-то прекрасным...Покойся с миром, дружище... Он отвернулся, зажмурившись, подошёл к дереву и начал разьярённо бить по нему ногами и руками. Исколотив конечности так, что на костяшках была кровь, он прислонился к стволу и громко закричал от боли, но не физической, а душевной. Душераздирающий крик. Я подошёл к нему сзади и мягко отвёл от дерева. Тот рухнул на траву, плача. Я сел возле тела друга и взял его за руку, уже холодную.       — Теперь ты свободен. Мы ещё встретимся. Но не сейчас...Не сейчас. Я отошёл от него и посмотрел в небо, чистое и бесконечное. Адлер помог нам сделать правильный выбор и ушёл, оставив за собой только хорошие воспоминания. Как он и хотел. Я улыбнулся.       — Надо, — прохрипел Бруно, — сказать его родителям...похоронить.       — Да... Мы накрыли его пиджаком Бруно. Я иду? У меня ещё не отнялись ноги? Поднимаю глаза, озираюсь вокруг, поворачиваюсь вместе с ними по кругу, по кругу, останавливаюсь. Всё как обычно. Только мой друг Адлер Шульц умер. Мы шли к дому его родителей, по пути нам попалась группа танцующих людей. Они смеялись, улыбались, веселились под задорную музыку и не знали, что где-то в этом мире стало одним хорошим человеком меньше. Я и Бруно пришли к трёхэтажному дому Адлера и постучали. Минуту спустя дверь нам открыл манерный мужчина с прилизанными волосами и некрасивыми усиками. Он задал вопрос, зачем мы пришли, услышав ответ, что нам надо к герру и фрау Шульцам, мужчина нахмурился.       — Они сейчас очень заняты, особенно господин . Если хотите, можете подождать до зав...       — Нам надо сейчас! — рявкнул Диллеи, — это касается их сына!       — Почему я должен верить каким-то мальчишкам? Может, вы нагло лжёте?        Я затрясся.       — Послушай, ты, — процедил с яростью я, — впусти нас в этот грёбаный дом. Бруно хрустнул костяшками. Его красивое лицо было искажено горем и гневом. Мужчина стушевался и впустил нас в просторный и богатый дом. Но мне было наплевать на его убранство, так же как и Бруно. Лакей повёл нас на третий этаж и остановил у массивных дверей, сказав ждать здесь. Он вернулся почти сразу.       — Господин брейхсляйтер готов вас сейчас принять. Кабинет был большой и просторный, с большим застеклённым шкафом, где стояло множество книг. За широким дубовым столом сидел крепкий, как Адлер, мужчина с карими глазами и жёстким выражением лица.       — Вы хотели поговорить о моём сыне. Что случилось? Первым начал я.       — Господин брейхсляйтер...       — Давайте без формальностей. Вы же его друзья? Ральф Штельмахер и Бруно Диллеи? Он рассказывал о вас. Зовите меня просто герр Шульц.       — Хорошо. Герр Шульц. Ваш сын, он... Я не смог продолжить, и за меня закончил Бруно.       — Он умер. Отец Адлера распахнул глаза и сжал перо в своих руках. Дыхание его участилось.       — Что...Но как?       — Застрелился. Не хотел идти воевать. Брейхсляйтер замолчал. Не знал, что сказать. Только резко встал, стремительно обогнул нас и вышел из кабинета. Мы не знали как на это реагировать, поэтому просто стояли, переминаясь с ноги на ногу. Тремя минутами позже, послышались шаги и в кабинет снова вошёл отец Адлера, за ним шла стройная женщина со строгими чертами лица, по-видимому это была мать нашего друга.       — Тьяден, что значит "застрелился"? Наш сын не мог такого сделать. Я его воспитывала как подобает истинному арийскому сыну...       — Спроси у этих ребят, — устало сказал Тьяден Шульц. И нам пришлось рассказать всё с самого начала, только умолчав о Ремарке. Женщина поджала губы, а мужчина вдруг постарел лет на пять и одряхлел.       — Он был слаб, — беспощадно сказала фрау Шульц, — Адлер недостоен был называть себя сыном Рейха.       — Что ты такое говоришь, женщина?! — Вскричал брейхсляйтер, — он же наш ребёнок!       — После того, как он застрелил себя, я больше не хочу считать его своим сыном! Я задохнулся от гнева. Что эта женщина себе позволяла!       — Не смейте, — тихо и угрожающе сказал Бруно, — не смейте так о нём говорить. Он был лучше вас в сто нет, в тысячу раз! Адлер был хорошим, смелым и справедливым парнем, которому хотелось жить, а не думать о смерти! А вы...вы вообще ничего не понимаете!       — Угомонись, щенок, — фрау Шульц нахмурилась, — кончает жизнь самоубийством только слабак. А Адлер таким и был...       — Прекрати! Брейхсляйтер подал голос. Все разом замолчали.       — Мы похороним Адлера со всеми почестями. Я...очень сожалею, что не смог помочь ему. Это я во всём виноват...Оставьте меня. Я и Бруно покинули дом, предварительно сказав, где оставили тело нашего друга. Казалось, я не мог дышать. Мир будто кончился для нас обоих. Нас осталось двое. Двое несчастных детей. Вечерело, шумела листва деревьев, и мне казалось, что она шептала его имя. Имя Адлера Шульца, и что он сейчас шёл с нами рядом, улыбался и глупо шутил, а мы смеялись. Но этого больше не будет никогда. Только в наших воспоминаниях.       — Думаю, нам надо дочитать книгу, — сказал я, — Адлер хотел бы этого. Он кивнул. Закурил и отдал одну мне. Из трёх сигарет осталась одна–для Адлера. Глаза друга наполнились слезами.       — Я всегда буду оставлять одну. Так мне будет приятно думать, что он с нами. Он нежно улыбнулся. Я хлопнул его по плечу и вздохнул. Так мы шли и шли, пока не дошли до моего дома. Не могли мы сейчас разделиться, ни за что. Отец сидел наверняка в своём кабинете и заполнял бумаги, так что мы тихо прошли в мою комнату. Я попросил друга лечь на мою кровать, он отказался, сославшись на то, что неплохо поспит и на полу. Бруно постелил себе плед и сразу же заснул. А я ещё долго смотрел в окно, на колыхающиеся занавески и не мог перестать думать о сегодняшнем дне. Спустя час тягостных раздумий я забылся тревожным сном.