Ночной плацкарт

Звук колес поезда по рельсам, которые протягивались на несколько тысяч километров, успокаивал и даже, можно сказать, убаюкивал всех пассажиров плацкарта. Ну почти всех. Маленькие дети носились по всему вагону, не зная куда девать всю свою энергию внутри этого маленького мирка с кроватями, столиками, стаканами и фирменными подстаканниками. Их не успокаивало даже чье-то тихое пение под гитару. Пальцы одной руки перебрали железные струны, а другие плавно скакали с одного лада на другой, зажимая всё те же струны, складывая неразборчивое брынчание в аккорды, из которых потом и складывалась песня. Непроглядная темнота, за толстым стеклом окон поезда, схватила бы за горло, за волосы, за плечи, да за что угодно, лишь бы утащить в такой же непроглядный, темный, таёжный лес, где тебя скорее всего просто напросто загрызли дикие волки, лисы, медведи или вовсе заклевала насмерть сова. Девушка, сидевшая на нижней "полке", все глядела в эту ужасающую темноту, будто искала там что-то. У нее бы не получилось это даже по той причине, что поезд несся по заранее сконструированному ему пути слишком быстро, пропуская все избы, которые бог невесть что забыли в этой глуши, поля, накрытые теплым одеялом из снега, и лес, который, казалось, тянулся на протяжении всего пути, из Москвы, и до сюда. Казалось только вчера вечером она праздновала свой 18-ый день рождения очередной вылазкой за территорию "Дома Малютки" со своими друзьями в такую же тьму, но единственное отличие было в том, что она была не такой непроглядной. Пусть интернат и находился не в самом лучшем районе огромного города, но улицу все равно освеoщали пара тройка фонарей. Казалось только вчера ее разбудили с криками и поздравлениями, а сейчас она уже едет в богом забытую Тайгу к тёте и двоюродному брату - Пятифановым. Жить ей пока больше негде. В институт пока фиг поступишь. Как раз там появится время, чтобы подготовится к поступлению. С тётей Машей - матерью Ромки, и с самим Ромой у нее были хорошие отношения. Семья Пятифановых всегда приезжала в Москву на Новый год, а они же ездили к ним в деревню на лето. Точнее не они, а только Тася. Родители привозили ее туда, а сами уезжали обратно домой. "Работа никуда не денется, а ты пока с Романом посиди" говорили родители каждый раз прощаясь с девочкой, чьи глаза были похожи на глаза человека, которого только что искусал рой ос, такие же опухшие и красные, а на щеках оставались красные дорожки все от тех же слез. "Вот ты сейчас плачешь, а потом тебя никто не вытащит отсюда. Будешь ещё сильнее рыдать, когда с Ромой прощаться будешь" добавляли они и были правы. Всегда. Каждый раз перед отъездом Таисия никак не могла проститься с малюткой Пятифаном. Они всегда были горой друг за друга. Когда Ромку кто-то задевал, Тася была готова влезть за него в драку, что частенько и случалось, после чего ребята приходили в синяках на руках и разодранными коленками. Ну, точнее, в таком потрёпанном виде приходила Тася, а рядом с ней, за ручку, плелся плачущий Ромка. "Ромка, да не поранилась я! Эти синяки на пару дней! Зато этот упырь получил по заслугам! Пусть только ещё раз попробует к тебе подойти, уж я ему!.." — говорила она, поворачиваясь назад и пригрожая кулаком очередному заплаканному мальчику, лежавшему на земле. Бывали случаи, когда уже более подросший Рома защищал сестру ударами и апперкотами, которым она его и научила. От надоедающих мальчишек и девочек с издевками по типу "ой, смотрите, москвичка! Значит, мажорка.." В один из жарких летних дней десятилетия Тася сидела на летней веранде дома Пятифановых и мешала ложкой такую ненавистную ей овсянку. Каждая ложка этой "жижи" вызывала у неё рвотный рефлекс, но если тётя Маша увидит нетронутую тарелку, то девочка, скорее всего, либо будет полоть грядки под палящим солнцем целый день, либо всю послейдущую неделю будет готовить завтрак самостоятельно и на всех. По радио играл "Ласковый май", а солнце ярко светило на тюль, висевший на окне, который, в свою очередь, откидывал расписные тени на деревянные стены загородного домика. Вдруг послышался звук открытия калитки. Даже не открытия, а хлопка, будто кто-то очень спешил внутрь и даже забыл закрыть деревянную дверцу в заборе, ведущую на участок. По ступенькам быстро забрались мальчишечьи ноги. В сенях показался запыхавшийся Рома. Лицо его было красным, а по вискам скатилась капелька пота. Видимо, мальчик очень быстро бежал под палящим солнцем. На ноге у него красовался один тапочек, где был второй — оставалось загадкой. - Тася! Бежим быстрее к речке! Там такое! Трое на одного! Я пытался защитить, но их больше! Да и они крупные такие! Им лет 11! А там.., - пытался что-то объяснить Роман сквозь отдышку, но объяснять ничего не нужно было. Тася уже сорвалась со стула, радуясь удачному случаю не запихивать в себя эту овсянку. Она даже не надела тапочки, а просто рванула к указанному месту босиком. Девочка успела крикнуть брату только: - Закрой калитку, - и скрылась из виду за поворотом. Тася бежала со всех ног по камням, которые неприятно впивались в детские девчачьи пятки, но это ей совсем не мешало. Через несколько минут она оказалась перед небольшим водоёмом, где обычно купались деревенские ребята, но сейчас они вовсе не купались. Перед девочкой предстала другая картина: трое мальчишек, лет одиннадцати, стояли и смотрели на маленького мальчика бурятской внешности, примерно Ромкиного возраста, сидевшего перед ними на земле еле сдерживая слезы. Разбитые коленки, кровь из носа и подле рта давали понять, что он либо потерпел поражение, либо вообще не собирался давать отпор. Уже через несколько секунд Тася заслоняла бурятенка собой, смело подняв голову и глядя на троих мальчишек, которые явно такого не ожидали. Она стояла там выпятив грудь и задрав голову на оппонентов, что были на голову выше. - Отстаньте от мальчика, - серьёзно, но довольно громко сказала она. Девочка только на вид казалась такой хрупкой. На самом деле уже как пять лет она ходила на борьбу и могла с лёгкостью повалить на землю каждого из трех мальчиков.  - Слыш, ты, - небрежно кинул самый крупный из компании, - если ты не хочешь так же получить, то лучше свали отсюда. - Угроза? - Предупреждение. - Ну тогда я вас тоже предупреждаю. Ещё один шаг и вы побежите к мамочкам под юбки, если вообще бегать сможете, - холодно отчеканила Тася, чем вызвала на лице ребят ухмылки. - Ой как заговорила, - снова выступил самый крупный. Мальчик сделал шаг ближе, - И что теперь? Говорила, я бегать не смогу? Что-то не очень заметно, - он посмотрел на своих дружков и они уже начали ехидно хихикать, но чёткий и поставленный хук правой вернул того в чувства. Правда уже на земле. - Правый коронный, левый.., - говорила она, глядя на, видимо, главаря сверху вниз, разминая костяшки левой руки, что должно было натолкнуть его на мысль о продолжении фразы словом похоронный. Ребята сразу все поняли и через минуту только пятки и сверкали. У самого крупного явно останется синяк, но это никого, кроме него самого, не волновало. Тася сидела на коленках перед мальчиком, слез которого и след простыл. Он с шоком на лице смотрел на свою спасительницу и даже думать забыл и о разбитых коленках, и о носе, и о костяшках. - ты как это шделала?.. - изумлено промямлил он и только тогда Тася поняла причину крови вокруг рта. У него отсутствовали оба передних зуба. Именно в этот момент из-за поворота показался Рома, который уже нашёл второй тапок. Он ринулся к ним и, увидев состояние пострадавшего, замер на месте. - Тась, его домой надо, раны обработать! - он был абсолютно прав. Закинув довольно лёгкого бурятенка к себе на спину, Тася и Ромка, страхующий их сзади, направились к ним домой, где уже через час сидели все вместе, пытаясь обработать повреждения "беззубика", чтобы не привлечь внимание тёти Маши, которая спала в соседней комнате. Так Тася с Ромкой познакомились с Игорем, который ещё долго ходил за девочкой с просьбами научить его драться так же круто, как она. В 12 лет, возвращаясь с летних каникул у Пятифановых, слушая русский рок на заднем сидении отцовской Волги, она не заметила, как почти такая же, новая, черная, отпалированная машина той же марки, возможно, только что выехавшая из салона, на всей скорости влетела в них. Родители погибли на месте, а Тася отделалась тяжёлой травмой, о которой до сих пор напоминает глубокий шрам спрятанный в редких, темно-русых волосах и неспособность концентрироваться на чем-либо более двух часов. Если она пыталась сделать это, то голову как будто пробивали молотком и острая боль разносилась по всей черепной коробке. Отвлечься и убрать боль помогали таблетки "Анальгина", которые сейчас лежали в завалах вещей в рюкзаке, рисование незамысловатых фигур или лиц, музыка, сон и сигареты. Последний фактор официально вступил в игру только вчера, но это же 90-ые. Всем все равно сколько тебе лет. Главное продать товар и получить за него деньги, которые она экономила на обедах в школе. И вот свет в поезде стал намного тише, а звук гитары медленно сошел на нет, детей пытались уложить спать, и сегодня, на удивление всего поезда, это получилось довольно быстро. Тася любила спать в поездах. Ещё она любила блины, тепло, весну, запах табака, отцовские свитера, признание, спать, "Кино", "Агату Кристи" и много чего другого. Но были вещи  которые она не любила. Например, спать в носках, поэтому она сняла их и положила в свои зимние ботинки, стоявший рядом с её "полкой". Ещё она не любила овсянку, зиму, холод, ошибки, танцевать, не высыпаться и тоже много чего ещё. С размышлениями о её предпочтениях под "колыбельную" рельс она погрузилась в сон.