Глава 1 - Улыбаемся и машем

Томми не нравится новенький. Он должен быть ребенком! Филза так сказал! Он ребенок, и это… почему-то имеет значение. Ему сложно понять почему. Но это важно для Фила и Техно, и если это поможет ему оставаться здесь в безопасности, он выжмет из этой ситуации все возможное. Даже если быть ребенком немного раздражает. Теперь Техно запрещает ему делать то дерьмо, на которое во времена Погтопии был совершенно согласен. (А еще они забрали у него алкоголь. Придурки.) Однако, он находит в этом новом ритме жизни какое-то успокоение. Иногда это приятно, когда с тобой обращается более осторожно. Приятно, когда спрашивают, как тебе спалось или не забыл ли ты поесть сегодня. Последним человеком, который это делал, был Уилбур, и, ну… … У президента Сута перестало хватать времени на заботу о не президентских вещах. А затем его и вовсе не стало. Суть в том, что Орфей остался в этом доме так надолго, что Техно дал ему имя. Раньше все просто называли его Сиротой и, ожидалось, что это продолжится до тех пор, пока не получится найти для него новую семью. А теперь все пошло наперекосяк. – Ужасные новости для всех вас, у меня появился ученик. – Техно хлопает маленького ребенка по плечу. – Сироте негде остаться, поэтому до наступления весны он считается полноправным жителем этого дома… – Счастье-то какое, – бормочет Томми себе под нос. – … Так что я собираюсь… э-э-э… обучить его некоторым необходимым навыкам. – Взгляд Техно скользит по Филу. – Это не… мы не усыновляем его или что-то в этом роде. Все знают, чем это закончилось в прошлый раз. Филза нервно смеется, перебирая когтями край своей шали. – …это просто… просто обучение. В любом случае нет смысла терять времени впустую. – Это имеет смысл, – заключает Хьюберт. – Еще раз привет, Орфей. Мальчик застенчиво машет рукой. – Привет. Это просто ужасно. Это просто катастрофа. Орфей совсем крошечный. И тощий! Складывается ощущение, что он сломается пополам, если возьмет в руки меч! Он выговаривается об этом Чехову намного позже, когда Филза скрывается в своем доме, а Техно опять пропадает где-то в лесу. – Томми, будь милым, – Укоризненно ворчит Чехов, с пугающей точностью подражая каждой из нравоучительных интонаций Уилбура. – Ты не можешь ожидать чего-то от ребенка. Ему восемь. – Ему уже восемь, – ворчит Томми. – Мне было пять. Глаз Чехова дергается, хотя улыбка не сдвигается ни на пиксель. Бледно-бронзовая кожа Уилбура теперь разбавлена акварельным штрихами мертвенной синевы, а его винно-красные глаза с каждым днем становятся все бледнее. – Не говори таких вещей, – шепчет он, нервно подергивая пальцами, копируя жест Уилбура, когда ему хотелось курить. – Это грустно. (И Томми знает, скорее всего, такой комментарий означает, что Чехов забудет об этом разговоре уже к обеду.) – Да, но может мне хочется говорить о грустных вещах. Что тогда? – С вызовом говорит он. – Это дерьмо часть моей жизни. И, в отличие от тебя, я не могу просто его забыть. – Ну, я… – Чехов нервно хмурится. – … Я не думаю, что это хорошая идея. Мы только расстроимся еще больше… – Я уже расстроен! – Томми вскидывает руки. – С тех пор как ты умер, все остальные пытаются притворяться, что все хорошо! – Он насмешливо раскачивается взад-вперед. – Все подхалимы делают из тебя гребаного мученика, а все те, кто на самом деле потрудились сделать вид, что им не насрать, просто говорят: «о, это так чертовски здорово, что мистер псих Сут НАКОНЕЦ-ТО СДЕЛАЛ ЭТО!» Чехов обхватывает себя руками с застывшим выражением лица. – Пожалуйста, прекрати. – И что ты собираешься с этим делать? – Давит Томми. – Если бы тебе было не наплевать, ты бы не заставлял себя забыть об этом каждый раз, когда кто-то пытается поговорить с тобой по-настоящему! – Он усмехается, наблюдая за тем, как напрягается элитриец напротив. – Я не гребаный идиот. Все эти разговоры о подавлении плохих воспоминаний – просто ложь. Я постоянно замечаю, как ты запоминаешь мелкие незначительные детали, которые на самом деле нужны тебе. Ты делаешь все это не потому, что расстраиваешься, а потому что не хочешь нести ответственность за то, что с тобой происходит! – А кто на самом деле хочет говорить со мной? – Внезапно огрызается Чехов со слезами на глазах. – Любой, кто пытается поговорить со мной по-настоящему, просто пытается говорить с Уилбуром! Или о Уилбуре! Почему я должен отвечать за то, что сделал он? – Ты – это и есть он, придурок! –Указывает Томми. – Если ты хочешь ходить в его теле, в его одежде, поддерживать отношения с членами ЕГО семьи… если ты хочешь пытаться стать на место моего брата, ВЕДИ СЕБЯ СООТВЕТСТВЕННО! Чехов пронзительно шипит, грохот крыльев под его панциря похож на раскат грома. – Как кто, Томми? Я должен вести себя как дерьмовый человек, дерьмовый брат и еще более дерьмовый отец? Если кто-то здесь и похож на Уилбура, так это ты! И… и сейчас ты ведешь себя просто ужасно! – Уж лучше, чем ты, сукин сын! Все что ты делаешь, это думаешь о себе! – Темные брови Томми гневно изгибаются. – Уилбур, возможно, и был настоящим ублюдком, но, по крайней мере, он бы не стал просто смотреть на то, как Лагос разрушает мою жизнь! Или тем более не принял бы решение просто забыть обо всем этом… И да, может быть, Томми сейчас ведет себя как Уилбур. Может, он ведет себя ужасно, грубо, говорит все эти дерьмовые вещи. Но Уилбур научил Томми всему, что знал, и он был куда большим, чем обезумевший террорист или наркоторговец. Уилбур умел отстоять свою точку зрения. И он знал, как в процессе ужалить больнее всего. – Не то, чтобы кто-то заслуживал твоего внимания, – рычит Томми. – После того, как ты позволил всему этому дерьму случиться с Филом, не знаю, чему я вообще могу удивляться. Шелест чужих крыльев смолкает. – … О чем ты говоришь? – Ты хоть помнишь, почему Филза теперь живет здесь? – Устало спрашивает Томми. – Почему он дергается каждый раз, когда кто-то стучит в дверь? Или ты думал, что шрамы на его ногах появились из ниоткуда? Томми нависает над Чеховым. – Ты изо дня в день наблюдал за тем, как его держат в гребаных цепях. И ты забыл об этом. Я постоянно слышу от тебя, каким ублюдком был Уилбур, но ты ничем не лучше него. – Э-это неправда, – заикается Чехов. – И… и даже если бы все было так, что я должен был с этим делать? Уже все кончено! И я не сделал ничего плохого! – Ты вообще ничего не сделал, в этом и проблема! Ты никогда ничего не делаешь, ты просто… – Томми замолкает. – … улыбаешься и машешь. – Томми… – Просто забудь об этом. – Томми опускает руки и идет к двери. – Это, по крайней мере, у тебя получается лучше всего.

-<>♥<>-

Когда Чехов здоровается с ним во время обеда и ведёт себя так, словно они увиделись впервые за день, Томми даже не может заставить себя почувствовать разочарование. Чехов просто… сделал то, что делал всегда. А потом, позже, тем же вечером – когда падающий снег заглушает почти все звуки, окутывая их дом белой пеленой – Томми слышит то, чего не слышал с момента смерти Уилбура. Он слышит перебор гитарных струн. – Я неспокоен из-за боли, – ненавязчивая мелодия разливается над потолком. – Меня не успокаивает дождь. Я не храбрый, как думают другие – все, что я знаю, как улыбаться и махать. Томми нерешительно выглядывает из дома. Чехов сидит на крыше, прислонившись в трубе дымохода, и бренчит на старой гитаре Уилбура. – О, человек, который отнял у меня все, – Резкий рваный аккорд. – О, кукловод связывающий меня нитями! О, этому миру пришел конец, и я сделал это собственными руками. Музыка стихает. – Безумный король сошел с ума и потерял голову, – шепчет Чехов. – Безумный король сошел с ума и потерял голову. С мечом в руке он вернет свою землю и поднимет новый флаг… – Ты сказал, что тебе не нравится гитара, – говорит Томми. Чехов останавливается и моргает. – Это не значит, что я не знаю, как на ней играть. Кроме того, здесь… здесь на самом деле не найдется места для пианино. Томми прислоняется к стене у лестницы на мосту. – Улыбаться и махать, да? Звучит знакомо. Ты не забыл о том, что случилось утром. – Забыл, – мягко поправляет Чехов. – Но я… сделал записи об этом. Томми приподнимает бровь. – Тогда какой, черт возьми, смысл забывать? – Печаль Уилбура уничтожила его, Томми. Его и все, что было рядом. Я не позволю этому случиться вновь. – Чехов смотрит прямо на Томми со своего места на крыше. Лунный свет отражается в его очках. (Это все еще не скрывает мутную белесую дымку, заволакивающую всю радужку. Он все еще ходячий труп, как бы сладко ни звучал его голос.) – Но, может быть, ты в чем-то прав. Может быть, сохранять память о плохих вещах тоже – это важно. Даже если я забуду, всем остальным придется с этим жить. Так что… я сохраню это, пусть и не у себя в голове. Он стучит по своей гитаре, глухой звук растворяется в ночи. – Я пытаюсь быть хорошим человеком. Или, по крайней мере, лучшим, чем раньше. И может быть… может быть, это нормально, если время от времени я буду чуть больше похож на Уилбура. – Чехов наклоняет голову, у его улыбке появляется какая-то новая грусть. – По крайней мере, с этого можно начать, верно? Взгляд Томми смягчается. – Я верю в тебя, приятель.