***

Ник смотрел со сцены на забитый до отказа стадион и робел. Они пришли, чтобы услышать его песни, а он собирался играть чужую. Ещё никогда гитара не была такой тяжёлой, а пальцы такими непослушными. Во рту пересохло, дыхание сбилось. Ник собирался объяснить, почему начнёт именно с этой песни, а не с громкого хита, даже заготовил речь, но не мог выдавить из себя и слова. Только резким движением заправил за ухо прядь волос, а потом закрыл глаза, позволяя выкрикам толпы разогнать замершее от испуга сердце. Удар. Ещё один. И ещё. Пальцы забегали по струнам, вслепую наигрывая мелодию. Ту, что разорвала его сердце, а потом собрала заново и бросила на алтарь служения музыке. Первую песню, что он разучил. Зачем кричать, когда никто не слышит, о чём мы говорим? Никита бежал по разбитой дороге, едва сдерживая слёзы, сжимая в руке потрёпанную тетрадь и несколько разорванных листов. Скула горела от крепкой отцовской оплеухи, в голове звенело от криков матери, а внутри что-то потихоньку умирало. Наверное, надежда. Мне кажется, что мы давно не живы — зажглись и потихоньку догорим… Остановившись возле мусорки, Никита занёс руку, собираясь выкинуть туда все свои стихи, но в последний момент пальцы сжались так крепко, что стало больно. Он смотрел на грязную, облезлую урну, всю в чёрных точках от затушенных о неё окурков, на выглядывающую из её недр бутылку с жизнерадостной надписью «Виноградный день» и задыхался. Он не мог бросить туда свои отчаяние и злость. Свою боль и обиду. Свою первую любовь, своё тысячное разочарование. Он не мог предать свои стихи, которые записывал в эту тетрадь последние два года. Никита аккуратно вложил разорванные листы в тетрадь и спрятал её под свитер, твёрдо решив, что найдёт место, где его чувства будут в безопасности. И все привыкли ничего не замечать… Когда тебя не слышат, для чего кричать? Никита лежал на лавочке, глядя в небо мутными от дешёвой водки глазами. Внутри уже не жгло, просто было пусто. И слёз уже не осталось, он выплакал их накануне по дороге в этот парк на окраине леса, где частенько спали бомжи и алкаши. И этой ночью он составил им компанию. Было холодно, а под утро, когда выпала роса, стало ещё и сыро, но он не хотел возвращаться домой к матери, которая снова будет орать, к отцу, который отобрал у него все деньги, что он заработал за это лето, помогая на стройке. Хотел накопить на гитару. Идиот. Как будто он не знал, что отец разобьёт её, если увидит. Гитара — это не тетрадь со стихами, её не спрятать за батареей в подъезде. Но Никита всё равно надеялся, что как-нибудь выкрутится. Что-нибудь придумает. А в итоге получил от отца в глаз и сбежал из дома с тремя сотками, которые были у него в кармане, и купил дёшевой водки, которую пил один. Никита потянулся за бутылкой, от вида которой было тошно, но упрямо вцепился в неё замёрзшими пальцами. Так проще не думать. Так проще забыть. Огромный синий кит порвать не может сеть… — Эй, пацан! Никита попытался отмахнуться от руки, настойчиво трясшей его за плечо. Перед глазами плыло, во рту было горько и сухо, а на душе по-прежнему паршиво. — Ты в порядке? Он с трудом сфокусировал взгляд на молодой женщине, сидевшей на корточках рядом с ним. Она взволнованно смотрела на него, а его взгляд зацепился за колечко в её носу. — Мне охуенно, — хрипло сказал Ник. А потом он заплакал. Без звука, без слёз: просто трясся, задыхаясь, как выброшенная на берег рыба. А она не уходила. Долго-долго смотрела на него, а потом вдруг протянула руку: — Пошли. — Куда? — Домой. У меня есть борщ. Ник посмотрел на протянутую руку. Узкая кисть с длинными пальцами, унизанными крупными кольцами. Он подумал, что сталь будет ледяной на ощупь, а потом ухватился за эту ладонь, которая оказалась неожиданно тёплой. И снова небо замыкает на себя слова и провода, И снова с неба проливаются на нас ответы и вода… — Зовут-то тебя как, пацан? — Никита. — Ник, значит, — усмехнулась она, затягиваясь сигаретой и стряхивая пепел в пустую чашку. — А я Ди. Перехватив удивлённый взгляд, она пояснила: — Вообще-то Диана, но Ди круче. Он потом спросил, почему она к нему подошла, а Ди ответила, что панки своих не бросают. Ник панком себя не считал, но ему понравилось быть «своим». Нравилось бежать после школы к Ди, в её захламленную трёшку, где вечно зависали какие-то ребята. Где висел сигаретный дым, звучала гитара и не пустели стаканы. Где его замечали и слушали. Где ему было тепло. Когда он показал ей свою тетрадь, она внимательно её изучила, а потом принесла гитару и стала петь. Она пела его слова, легко перебирая пальцами струны, превращая его боль в песню. Нику казалось, что на его глазах творится настоящая магия. Трепет струн, сильный голос, который то взлетал вверх, то падал вниз, проникая в самую душу — всё это пускало мурашки по его спине, а потом Ди предложила спеть с ней. И если ты вдруг начал что-то понимать и от прозрений захотелось заорать… Давай, кричи! Но тебя могут не понять — никто из них не хочет ничего менять… Ди ничего не спрашивала про его семью, но, увидев очередной фонарь под глазом Ника, сказала, что разберётся с его родителями. Он не знал, что именно она им сказала, но они больше его не донимали. Мать только поджимала губы, а отец игнорировал, будто он пустое место. Это оказалось больнее, чем оплеухи, и громче, чем крики. И Ник опять купил водку. Он пил её и писал стихи, несвязные, как его мысли, и злые, как водка в его стакане. Когда ручка выпала из пальцев, он просто сидел в тёмной кухне и смотрел на пустой стакан, не решаясь долить ещё. Чувствовал, что уже хватит. И всё-таки всё нутро горело. Ди встала в дверях и щёлкнула выключателем, зажигая свет. — Зачем? Она спросила спокойно, без укора или претензии, но почему-то стало стыдно. Как будто он её подвёл. — Мне больно. Она грустно улыбнулась, сжав его ладонь в своей, согревая его холодные пальцы. Успокаивая. — Я знаю, малыш, — она наклонилась и сдула упавшую на глаза прядь. — Но глушить боль — удел слабых людей, а ты ведь не такой. — Откуда тебе знать, какой я? — Просто чувствую, — она забрала бутылку и дала ему гитару. — Ник, не надо тушить боль, лучше позволь ей кричать вместе с тобой. Дай ей голос. Кричи. «Искусство рождается только от горя. И никогда — от радости». Это Паланик написал, классный чел. Почитай. Ник обдумывал её слова и не находил ответа. — Путь творчества — это путь боли, Ник. И, как ни парадоксально, он же и есть путь счастья. — Хрень какая-то! — Однажды ты поймёшь, — пообещала Ди, целуя его в макушку. Мы можем помолчать, мы можем петь, Стоять или бежать, но всё равно гореть… Ник мало что знал про прошлое Ди. Только то, что она когда-то пела в группе и мечтала собрать стадион, но у неё так ничего и не вышло. Она не любила рассказывать о себе, ей больше нравилось рассуждать о чём-то большем, чем кто куда сходил и кто что видел. Она водила его на концерты, она знакомила его со своими друзьями, она учила его всему, что умела сама: петь, играть, писать. Ник всё спрашивал, зачем она с ним возится, боялся быть обузой, а Ди только отмахивалась. А как-то пошутила, что она, как умирающая ведьма, должна кому-то передать свой дар. Ник тогда не понял, что это не совсем шутка. Да и как он мог знать? Ди была такая яркая, такая живая. Гори, но не сжигай, иначе скучно жить… Последние полгода она совсем не выходила из дома и пела только для него. Это время было самым тяжёлым и одновременно самым прекрасным. Время песком ускользало сквозь пальцы, а они пытались прочувствовать каждую крохотную песчинку. — Ди, а ты о чём-нибудь жалеешь? — Что не встретила тебя раньше, — сухие губы натянулись в улыбке. — Я ещё столько тебе не рассказала. Ник тяжело вздохнул, подумав о том, что в этом вся Ди. Никогда не думает о себе, только о других, и готова отдать всё, что у неё есть. — Я имел в виду другое… что-то для себя. — Ник, ты так и не понял самого главного? Творчество — это про отдавать. Выжать себя всего без остатка и ничего не просить взамен. — Но зачем? — Однажды ты поймёшь, — пообещала Ди, сжимая его ладонь ледяными пальцами. Ник понял много лет спустя, когда впервые увидел Лу. Он смотрел в её потерянные, заплаканные глаза, а в голове голосом Ди звучал ответ, который он наконец-то нашёл. Гори, чтобы светить… Ник смотрел со сцены на забитый до отказа стадион и был счастлив.