Прощание

      А? Какой сейчас урок?       Устало оглянувшись, парень заметил компанию, до сих пор сидевшую без учебников. Видимо, снова решили взбунтоваться против учительницы, хотя… та уже теряла всякую надежду и спускала им все с рук, лишь бы не мешались. Ха. В представлении они не нуждались. Едва заметив гулкий взгляд, крепкий парень, сидевший посередине, встал и зашагал к нему с противной до боли ухмылкой.       — Че пялишься, урод? — что-то развеселило и остальную часть компашки.       Схватив меня за волосы, он продолжал что-то лепетать своим дружкам. Учительница этого явно не ожидала. Обычно от них можно было ожидать лишь глупых шуток и разговоров посреди уроков, хоть изредка какому-то несчастному перепадали злые оскорбления или подножки. Этим несчастным был я.       Жалобно посмотрел на учительницу в ожидании требования прекратить, но та лишь в оцепенении застыла, глядя не столько на него, сколько сквозь паренька. Все смотрели на него. Снова. Все лишь смотрели с сочувствием, но до сих пор за полгода, сколько эта компашка у нас основалась, они не действовали. Честно, мне хватило бы жалкой попытки остановить следующее безумие.       — Уёбок, ты вообще оглох?! Мне как попугаю надо тебе повторять все? Видимо, пора тебе мозги вправить-ка, выблядок.       Они «переехали» в наш класс полгода назад. За плохое поведение. Наш класс значился как «отсталый», так что в основном на нас «плевать» хотели, и все творили то, что им вздумается.       Все еще не зная, что он станет делать дальше, я снова стал таращиться на учительницу с подбирающимися слезами на глазах, а та лишь увела взгляд к остальным. Оттащив голову назад с помощью все тех же волос, парень резко размахнулся моей головой и ударил о парту. Сука! В глазах все плыло, мутнело и изредка прояснялось. Слова этого урода были словно залиты тонной воды.       — Больно, тварь! — заорал я, не узнавая свой голос. И только сейчас понял, что сказал это в слух.       «Мне конец», — осталась в моей голове только эта фраза. И правда. Он взбесился так, словно оскорбили честь его деда, которым он постоянно хвастался. Он бил. Снова и снова. В конечном итоге остались лишь темень и непонятные крики. Казалось, что они ликуют, радуются этому, хотя не очень и удивительно.       Проснулся я в белой больничной палате. О, вон и мои родители. Стало тепло на душе, они все же пришли сюда ради меня. Правда, едва разум прояснился окончательно, до уха донеслись уже привычные оскорбления в адрес друг друга. Мерзость. Радость и тепло сменились привычными болью в груди и апатией. Едва я очнулся, почему-то снова захотелось заснуть. Если бы была возможность не проснуться, был бы безмерно признателен. Когда снова проснулся, родителей уже не было. Видимо, пошли домой, увидели, что не умер, и то пойдет. Тем более устраивать сцены перед людьми они не хотели, думалось мне. На часах было уже 16:47.       Когда еле дошел до дома, пришлось собраться с мыслями перед тем, как войти за порог. И правильно. Снова крики. Ненавижу.       Мать — достаточно худая женщина, ростом, между прочим, часто выделяющаяся. Сто восемьдесят сантиметров. Коричневые волосы, прямо как у меня, а вот глаза у нее от деда. Зеленые. Прямо свежая трава. Правда она уставшая от вечных ссор с мужем и изрядно вымотавшаяся, что и отражается во взгляде. Отец такой же высокий, только на сантиметров пять выше. Блондин, еще и голубоглазый. Не брезгую сказать, что в молодости он явно был красавцем, но возраст сказывался даже на нем. Оба достаточно красивые люди, чьи лица портит не умаляющаяся злоба то ли друг на друга, то ли на весь мир. Зато я ненавидел их вместе взятых.       Раздался привычный звон летящих то тарелок, то ложек с вилками, которые портят и уродуют весь этот уют, созданный, правда, от не очень нежных рук матери.       Комната моя располагалась в самом конце квартиры, так что, идя туда, еще и заглянул в комнату к сестре. Ничего особенного к ней я не испытывал. Мы лишь жили в одной квартире. Все, что я знал о ней, так это то, что ее единственным времяпровождением было рисование. Вся ее гребаная комната завалена то карандашами, то маркерами. Даже эта королевская кровать завалена коробочками от них.       Голова. За эти балдахином скрывается чертова голова! Дрожь. Снова. Я и сам не знаю, что это за хрень, просто иногда в комнате всплывает этот гребаный монстр и пялится на меня. Я пошел дальше. Ну, как пошел, попытался. Зайдя в комнату, можно было и правда удивиться, что в ней вообще кто-то мог жить. Кровать словно в ужастиках про психбольных. Железная, на пружинах и чуть ли не разваливается. Стол такой же старый и серый. А шкаф выглядел так, будто через мгновение оттуда выскочит труп. Иногда, правда, именно такое и чудилось. Я уже не мог представить ночь без панической атаки. Вот за шкафом стоит этот блядский монстр. Да в нем все три метра! Худощавый, буквально кости с кожей. Лицо как у гоблина в тех идиотских фильмах… Заостренные уши, впалые белые глаза, которых особо и не т. Но самое страшное — вечная улыбка. В прямом смысле до ушей…       Бежать. Мне надо бежать!       Оно лишь игриво двигало пальцами то туда, то сюда, изображая меня, не знающего куда деться. Сзади! Там точно его руки! Едва уверился, что там ничего нет, на ум пришло, что по полу сейчас ползет его дружок. С тем же омерзительно страшным лицом, только передвигавшимся на четверых… нет, не ногах, лапах. Паучьих чертовых лапах! Сбоку быстро померещилось лицо с вот-вот высунувшимися когтями. Блядь! Блядь! Блядь! Я хочу убежать от сюда. Хочу прекратить эти ублюдские игры.       Но я снова не в силах и шевельнуться, точно, если двинусь, то сразу перебежит сюда. Повалит на пол и вскроет живот вживую. Прямо вижу, как из меня выходят кишки. Ждал целую вечность, пока не понял, что наконец могу двигаться.       Я себя ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Особенно за такую беспомощность даже перед собственным воображением. На глазах слезы. Боже! Мне так страшно… И все же я смог подняться, нужно принять успокоительное. Оно лежало прямо на столе, чтобы в любой момент применить по назначению.       — Как же мне все это надоело… Я хочу… Я так хочу сдохнуть.       В этот момент я словно увидел надежду на избавление от этого непомерного греха в виде собственного демона. Даже в наушниках я слышу его. Он зовет меня. Он тянет меня. Теперь я понял куда.       Я умру.       Прошла еще пара дней, а я все продолжал выбирать. Слишком уж не хотелось умереть болезненно.       — Застрелиться? У меня нет пистолета… Утопиться слишком муторно.       Я вспомнил способы, которыми я смогу лишить себя всех этих страданий. И говорил об этом на удивление легко, как будто не о своей будущей смерти. Хотя какая разница.       — Перезать вены… — продолжал я, — нет, биться в конвульсиях было бы неприятно. А… Чуть не забыл.       Окно. Точно. Я выглянул.       — Сейчас уже зима. Мне бы хотелось, чтобы от меня остался как можно более… красивый труп. Летом он быстро превратился бы в кашу, пока его не нашел бы какой-нибудь мужчина, вышедший прикурить.       Накрыло непривычное счастье. А, я понял. Как там это называют? Эйфория. Как жаль, что я ее больше не испытаю.       Писать прощальных писем семье не хотелось. Им что со мной, что без меня. Тем более если и скажу, то лишь пожелания поскорее сгореть в адском огне. Они же всегда пытались привить мне безоговорочную веру. Вот и помолюсь, чтобы они поскорее сдохли. На сестру мне так же все равно, как и на любого другого человека. Она одна из стада червей.       Родители снова ссорились. Иногда мне казалось, что их ненависть достигает того пика, когда она превращается в страсть. Чертовы козлы. Лучше бы мать меня не рожала. В последний раз я все же решил заглянуть к сестре. Она все еще моя родня.       Чего от нее еще можно было ждать. Не помню, когда видел ее не рисующей. Она никогда ни на что не отвлекалась, даже голову не подняла, когда я зашел. Вдаваться в подробности ее рисунков не особо хотелось, да и незачем.       На свое горе я все же сказал:       — Прощай. А дальше все как в тумане. Начались недолгие приготовления. Я взял из зала крепкий стул, пошел на балкон, поставил его и залез. Сожаления я не испытывал, была лишь легкая дрожь. Я шагнул.       Я уже собирался закрыть глаза, и в этот раз навсегда.       НЕТ!       Я жив. Я чувствую. Почему я жив?! За что вы не даете мне даже умереть?! Я приоткрыл глаза. Вокруг столпилась толпа людей. У них были такие же удивленные глаза, как у одноклассников тогда. Они поочередно достали телефоны и стали судорожно тыкать по экрану. У одного включилась вспышка. И точно дожидаясь сигнала, все залилось этим светом. Жгучая боль, ненависть, злоба.       Они даже не звонят в скорую!       Я почему-то услышал одну фразу.       — Выставлю в сеть — точно соберу сто тысяч!       Фраза эхом рассыпалась. Повторялась и повторялась вечность. Смотреть на их улыбки счастья уже не было ни малейших сил. Мне так грустно. Не хочу…       А… Это… сестра?       Она высунула голову и с таким же безразличием сверлила моё переломанное тело. Она что-то кинула? Сосредоточие требовало последних сил. Буквально последних. И увидел я листок с рисунком.       Парень, вывернутый так, словно он был пластилином и кому-то захотелось сделать перекосившуюся звезду. Пара костей торчала снаружи. Много крови. И… окинув тело, кружилась в танце сотня ликующих пиром демонов!