Глава I.

Безвозвратно время уходит, Людей навсегда забирая, И память об этом с собою уводит, В истории всё оставляя. История помнит каждый наш шаг, Как каждый из нас по дороге шагает, И потом, словно мстительный маг, В прошлое всё превращает. Когда-то и наше время Будущим было далёким, А позже, спустя долгие годы, Навек станет прошлым глубоким. Лишь в памяти этот останется миг, Перед тем, как с нами исчезнуть, Будто света кратковременный блик, Упавший в тёмную бездну. И нам же пора запомнить, Что память хранить мы должны, А те, кто прошлого своего не помнит, Будущего досель лишены.

* * *

      Двадцать первый век. Полнейшее падение морали, политическая неразбериха и неуважение к истории как во всём мире, так и в пределах Руси-матушки. За века Россия очень изменилась, но, в то же время, она доколе является самой большой и непобедимой страной, как и двести, и пятьсот, и тысячу лет назад. Народ её также не изменился, за исключением того, что люди стали менее нравственными, как, впрочем, и во всём мире. Единственное, что не всё общество стало таким и оставались те, кто по сей день опирался на мораль, однако таких людей становилось всё меньше и меньше…       Что толку говорить о безнравственности, лучше сразу увидеть её на конкретном примере. Взять, к примеру, Валерию Константиновну Николаеву. Обыкновенная одинокая женщина, такая, не то чтобы злая, но весьма неприятная особа. С мужем развелась, с соседями вечно ругается, нигде не работает, а живёт лишь на деньги, которые ей платят за попечительство, ранее за опеку, над её племянницей, которая ей, собственно, вовсе никакая не племянница.       Откуда вообще эта девчонка свалилась на её голову? В один прекрасный день, пятого апреля 2007 года кто-то оставил под дверью Валерии Константиновны новорождённую девочку. Ни записки, ни метки — ничего не было, лишь серебряный крестик на шее. Что за ребёнок и тем более кто его оставил — неизвестно. Николаева, обнаружив её, сразу взялась звонить брату, который жил за границей. От него она узнала, что недавно у его жены умерла какая-то родственница, а у той была маленькая дочь — Ольга Сергеевна и что скорее всего это та самая девочка. Он посоветовал сестре оформить над ней опеку, чтоб получать деньги. Так Валерия Николаева и сделала, правда воспитанием несчастной девочки не занималась, а по достижении года отдала её в детский сад, а позднее в школу. И вот, собственно, живёт у неё Ольга уже семнадцать лет.

* * *

      Семь часов утра. Солнце медленно поднималось из-за горизонта и окутывало подмосковный город теплом и светом. В окнах домов отражались розово-персиковые облака. Солнце проникало во все здания, в том числе в дом Валерии Константиновны Николаевой, в комнату на чердаке дома.       Тонкий свет проникает сквозь занавески и заливает окутанное тишиной небольшое помещение, в котором находится стол, шкаф, подвесное кресло и кровать, на которой спит Оля Николаева. Та, о ком я, мой дорогой читатель, и говорила. Лежит она не вдоль кровати, а поперёк, раскинув при этом руки, подушка её откинута куда-то набок, а одеяло вообще валяется где-то на полу.       Тишину разрывает резкий звон будильника.       «Да будь оно проклято!» — подумала про себя семнадцатилетняя Оля, пытаясь с закрытыми глазами найти на тумбочке будильник.       Отчаянные попытки оказались безуспешны, ей пришлось открыть глаза и встать, чтобы отключить этот ненавистный будильник. После чего она вновь легла на кровать и закрыла глаза.       Послышался глухой стук в дверь и неприятный женский голос:       — Чего удумала? Вставай быстро, тварь!       — Да встаю, встаю! — недовольно отозвалась Николаева, морщась.       Она тут же соскочила с кровати и раскрыла окно, ведь в комнате было достаточно душно. Прохладный мартовский воздух сразу же ворвался в помещение.       Причесав свои чёрные, как смоль, короткие густые волосы и подкрасив губы тёмной помадой, девушка повернулась к шкафу, где на вешалке отыскала чёрные джинсы и белую блузку, которые тотчас же надела и, быстро скидав нужные учебники и тетради в сумку, вышла из комнаты. Завтракать она не стала, а сразу прошла в прихожую, где надела ботинки и куртку, и отправилась в школу, которая была в пяти минутах ходьбы.       Школу Ольга ненавидела всем сердцем, хотя любила ли она что-то вообще? Кажется, она испытывала ненависть ко всему миру, опять же по причине такого грубого обращения её попечительницы, которая постоянно обзывала её «дурой» или «тварью» и кричала без повода.       — Оля! Ты так и не начала заниматься! — с недовольством, вскрикнула отличница Марина Галкина, которая заметила Николаеву в коридоре школы.       «Опять эта надоедливая тварь…» — подумала про себя Ольга.       — Отстань! — проворчала она и отвернулась.       — Ну нельзя же так, экзамены ведь через два месяца.       — А тебе-то что? — равнодушно отозвалась Оля.       — Слушай, думаешь мне оно надо? — одноклассница заговорила уже спокойнее. — Анна Васильевна мне поручила, чтобы я лично занялась тобой. Ты как сдавать-то будешь?       Николаева закатила глаза.       — Спишу, — пробурчала она.       — Чего ты спишешь? Сочинение? Ты ведь даже «Войну и мир» неудосужилась прочитать, а там, между прочим, и по истории много чего, например, исторические личности, а также прототипы этих самых личностей. Вот говорят, что образ Андрея Болконского вдохновлён одним из Волконских или героем Отечественной войны — Петром, или декабристом — Сергеем… — начала свою тираду Марина, но тут Ольга уже не выдержала и вскричала, что окружающие обратили внимание на них:       — Да плевала я на твоего Болконского! И на Волконского! И на тебя плевала, Галкина! — она, сжимая кулаки от злости, развернулась в сторону от отличницы и быстрым шагом пошла в класс.       Николаева зашла в кабинет и кинула сумку на последнюю парту первого ряда, за которой сидела. Она, опустившись на стул, начала доставать учебник и тетрадь по математике, которая была первым уроком.       — Привет, Николаева! — послышалось сбоку.       Оля повернула голову, ей рукой махала Светочка — её одноклассница, которая всё пыталась вызвать Олю на общение, но, увы, ей это всё никак не удавалось.       — Пока, блин, — с нескрываемой злостью, отозвалась она.       В класс вошла Марина Галкина — маленькая, светловолосая девчонка, которой внешне можно было с трудом дать семнадцать лет. Её очередное появление ещё больше внутренне взбесило Ольгу. Она, сделав вид, что не видит её, взяла свой телефон и уставилась в него, чтобы только не видеть эту надоеду.       — А вот и наша отличница! — воскликнул с третьей парты Костик. Большим умом он не отличался, как, впрочем, и дисциплиной. — Слушай, Маринка, дашь списать сегодняшнюю домашку?       — Пятьдесят рублей один пример, — со злой усмешкой, ответила отличница, доставая учебник.       — Ну и наглая же ты, Галкина!       — Даже не сжалишься над тупицей? С него ещё и деньги просить, — ехидно проговорила Николаева, не поднимая взгляда с телефона.       Костя густо покраснел и, с ужасом, покосился на Ольгу.       — А ты помяни моё слово, Николаева, когда на экзамене будешь сидеть как дура оттого, что ничего не знаешь! — вновь послышался строгий голос Марины. — Сегодня, значит, после уроков в кабинете истории у нас с тобой занятие.       — Да пошла ты подальше!       — Я-то пойду, дорогая, и прямиком в МГУ, — Галкина подошла к ней и, чуть облокотившись на её парту, произнесла уже тише: — А вот куда ты пойдёшь, когда экзамены завалишь? А если не будешь заниматься, так оно есть завалишь! — она отошла к своей парте.       — От-вя-жись, — намеренно растягивая слоги, проговорила та.       — Да ну, Оль, ты чего? Бесплатно ведь предлагает! — восторженно прокричал Сашка — сосед Костика по парте, такой же разгильдяй, как и его дружок.       — Никто не виноват, что ты, как и я, выбрала историю и литературу. А если не придёшь, я пойду к директору.       Неожиданно в класс вбежал Алёшка Колесников. Он остановился у первой парты, упал на колени перед отличницей Мариной и жалобно заговорил:       — Галкина, спасай! Ирина Константиновна убьёт меня! Она сегодня должна меня спросить, а я ж ничего не сделал!       — А это мои проблемы? — с иронией, спросила Галкина. — Ты куда сам-то смотрел?       — Забыл! Забыл, милая Мариночка!       — Какая я тебе милая?! — отличница демонстративно отвернулась.       — Маринка! — завыл Алёшка. — Умоляю тебя, помоги! Я тебе шоколадку потом принесу. Правда принесу! Клянусь тебе!       — На! — Марина кинула тетрадь в лицо Алёше. — Пять минут у тебя, до начала урока. Как вы меня бесите все… Быстрее бы уж закончить этот год, — она, тяжело вздохнув, закатила глаза.       Оля подняла глаза на одноклассницу, в её мыслях сейчас же пронеслось: «Бесите? Быстрее бы закончить? Это ведь ровно мои же мысли. Понимаю тебя, Галкина… Но и ты бесишь меня также, как и они!»       — Святая женщина!       Через три минуты Колесников, списав всё, вновь упал на колени перед отличницей и, протягивая ей тетрадь, также жалобно заговорил:       — Марина Ивановна, как же я благодарен тебе.       — У тебя от страха последний ум вышибло? — она грубо вырвала свою тетрадь из рук одноклассника.       Скоро в класс вошла учитель. Симпатичная такая женщина лет тридцати пяти, темноволосая, худая и высокая.       — Здравствуйте, Ирина Константиновна! — послышалось с нескольких парт.       — Здравствуйте 11«А».       Впрочем, милый читатель, думаю, нет смысла писать о том, как прошла математика, за ней обж, после обществознание, далее география, следом право, а потом, ненавистные Ольге, история и литература, перейдём сразу к внеурочному занятию, на которое Оля всё-таки пошла, ибо к директору ей не хотелось.       Галкина ждала её в пустом кабинете.       — Заходи, заходи! И за первую парту, — каким-то учительским тоном, проговорила Марина.       — И долго ты будешь меня тут мытарить?       — Зависит от тебя. Для начала проверим твои исторические знания, ну азы, так сказать — я тебе говорю событие, а ты мне год.       «Как ты меня достала», — подумала Оля, демонстративно закатив глаза.       — Ну начнём, для начала: дата основания Руси.       — Ты меня совсем за тупую считаешь?       — Если умная — отвечай.       — 862 год.       — Так, так, ледовое побоище?       — 1242 год, это ж легко.       — Легко, говоришь? — протянула Галкина, хитро улыбнувшись. — А месяц и день тогда скажи.       «Месяц и день? В смысле, Галкина, ты чего творишь?! Мы так не договаривались! Так, так, весной это было… Вроде, апрель. А день?» — думала она.       — Э… Эмм… Апрель, кажется, а день… Да без понятия.       — Девятнадцатое апреля, пятое по старому стилю. Так-с, продолжаем, смутное время, назови годы.       — Что? Откуда мне знать такие глупости?       — А говорила умная… 1598–1613 годы. Идём дальше, Отечественная война в каком году была?       — О, ну это я знаю! Это легче лёгкого, — Николаева, с гордостью, улыбнулась и, с энтузиазмом, проговорила: — 1941–1945 годы.       Галкина подошла к ней ближе и громко произнесла:       — Неправильно, Николаева! Я сказала не Великая Отечественная, а Отечественная.       «Блин, а такая что, была?! Думай, Оля, думай! А, точно! Девятнадцатый век ведь!»       — В 1812 году!       — Теперь верно. А дату бородинского сражения назови, год уже есть.       «Что за сражение? Блин! Когда?! А, это же, вроде, то, о котором Лермонтов писал! 1812 год, а день и месяц… Чёрт! Да когда же?! Вроде, это было летом, но какой месяц и день… Блин! Блин!»       — Эээ… Ну летом, вроде.       — Что летом?       — Сражение летом было… Бородинское которое.       — Да, по старому стилю летом, ну а точная дата?       «Значит — это конец августа, по старому стилю…»       — В конце августа.       — Ты на экзамене так и напишешь: бородинское сражение было в конце августа? — тон отличницы со спокойного быстро превращался в укоризненный.       — Да ну не знаю я число!       — Прочитала бы «Войну и мир» — знала бы! Там Толстой как раз пишет об этой войне подробно очень и не только об этой войне.       — Да не собираюсь я твою эту дрянь про дуб читать!       — Не перебивай меня! И это не про дуб, это замечательное произведение, гениальное! Универсальный аргумент на все сочинения. А бородинское сражение было двадцать шестого августа 1812 года по старому стилю и седьмого сентября по новому. Лермонтов тоже писал об этом, его стихотворение «Бородино».       — Слушай, а когда мы перешли к литературе?       — Они с историей слишком связаны, и ведь литературу ты тоже сдаёшь. Да продолжим, восстание декабристов, назови год, — недовольно проговорила отличница и грозно добавила: — Хотя бы!       «Так, так, это тоже, вроде, девятнадцатый век. А год… Год… 1826, вроде?.. Двадцать шесть, где-то оно есть, кажется 1826… Определённо!»       — Декабрь 1826!       Марина испуганно покосилась взглядом на Ольгу и тихо, с ужасом, произнесла:       — Ты не пугай меня так больше…       — Что! Опять неправильно?       Галкина отрицательно покачала головой.       — Ну а какой тогда?!       — Я так понимаю, день спрашивать даже не стоит… 1825 год, двадцать шестое декабря или четырнадцатое по старому стилю. В этом году двести лет будет, памятная дата.       — Ну вот, я же и думаю, что двадцать шесть где-то точно было!       — Слушай, ты меня так до приступа доведёшь со своими знаниями… Вот что, я сейчас принесу одну книгу из библиотеки, подожди минут пять.       — Окей, окей, можешь не торопиться, — ехидно произнесла Николаева, смотря, как уходит отличница. Она тут же схватила свою сумку и выбежала в коридор, оттуда на лестницу, а следом на улицу.       Когда Марина вернулась, естественно, Оли уже не было в классе. Она выглянула в окно и увидела, как его нерадивая одноклассница довольная идёт к воротам школы.       — Ольга! — строго крикнула Галкина, распахнув окно и едва не вывалившись в него. — Стой, негодница!       Та резко остановилась и оглянулась на школу.       — Счастливо оставаться, отличница! — Николаева пронзительно расхохоталась, на всю улицу. — Передавай привет своим декабристам! А то ж, кроме тебя, их никто и не вспомнит! — она, с издёвкой, улыбнулась, помахала ей рукой и направилась к выходу с территории школы.       — Ещё вспомнишь меня! Так оно есть вспомнишь! Двоечница! — крикнула ей вслед Марина и захлопнула окно.       «Ну, ну! Ещё вспоминать таких как ты, больно надо мне оно!» — подумала Оля, когда ветер донёс до неё последние слова отличницы.       Когда Николаева вышла за территорию школу, было около четырёх часов дня. И решила она остаток дня отдохнуть, вот тут-то и начались её неприятности… Для начала Ольга пошла на остановку, чтобы сесть там на автобус и доехать до торгового центра. Транспорт пришёл лишь спустя почти два часа. Мелочи у Николаевой не оказалось, поэтому, не захотев возиться со сдачей, она решила проехать бесплатно, но, как назло, вошёл контролёр и девушка, чтобы её не поймали, выскочила на какой-то остановке, до места назначения она не доехала, но это полбеды! Только спустя минуть десять она поняла, что оставила в автобусе сумку с телефоном и деньгами. Теперь ей точно никуда не поехать. Название остановки ни о чём не говорило, такую Оля точно не знала. Вдруг она вспомнила, что у неё в кармане есть сто рублей, и решила пойти в магазин, чтобы купить воды, а на сдачу как раз уехать отсюда, уже ближе к тому месту, где она живёт. Вроде бы, и ничего страшного, но, пока Николаева шла от магазина до остановки, заметила, что за ней идёт какой-то подозрительный мужчина во всём чёрном. Она решила проверить, точно ли за ней он идёт и прошла остановку, затем перешла на другую сторону улицы. Этот человек точно шёл за ней. Убедившись в этом, Николаева резко побежала. Куда уж она бежала — это неизвестно ни ей самой, ни вообще кому-либо. Естественно, бежать Оля устала и остановилась, убедившись, что её никто не преследует. Она допила оставшуюся воду, бросив пустую бутылку на землю, огляделась, где находится и ужаснулась.       Темнело. Облака на западе окрасились в оранжево-жёлтый цвет, а восток уже поглотила тьма. В окнах десятиэтажек, что стояли поодаль, отражалось солнце, а за ними было темно. Рядом с высокими домами было много старых одноэтажных, будто заброшенных, домов. Не было ни души, за исключением нашей путешественницы. Николаева, с ужасом, глядела на всё окружающее. Глухомань — одним словом. Она присела на старую скамейку, чтобы чуть отдохнуть после пробежки.       «Где я? И как мне выбраться отсюда? Что мне теперь делать? А всё из-за того идиота! Чего ж ему надо было…» — только и было в её мыслях.       — Заблудилась, Ольга Сергеевна? — сбоку послышался зловещий низкий женский голос.       Оля, с ужасом, повернула голову вбок.       Рядом с ней на лавочке сидела женщина в тёмном плаще, лицо её было прикрыто капюшоном.