неотправленное.

      Клякса, оставленная пером, растеклась бесформенным пятном внизу листка. Точка в очередной раз была поставлена слишком резко, из-за чего механическое перо сплешивило, позволив чернилам выплеснуться больше положенного.       В прочем, эта оплошность была не слишком важна, ведь написанный текст, вероятно, никогда не будет прочитан своим получателем.       Перо отправилось в свою подставку; изящные, но подрагивающие пальцы приподняли листок. Зелёные глаза, чьи веки были устало опущены, оставляя лишь небольшую щель для сохранения видимости, ещё раз бегло осматривают только что написанные строки, после чего глубокую тишину едва ли прерывает практически немой вздох. Машинально, большой палец нежно оглаживает темно-синие строки, от которых ощущается запах чернил, когда автор письма бессильно откидывается на спинку стула и прикрывает глаза.       Из всех пяти стадий принятия Леонард, кажется, безнадежно застрял на первой же — отрицание. Тому подтверждение — письмо в его руках, что было уже далеко не первым.       Он начал писать их спустя несколько дней после того, как стал свидетелем смерти своих товарищей: друга и капитана. Письмо, в котором поэт поведал, что был дома у Клейна и не мог поверить в его смерть до сих пор покоится в шкафчике рядом со столом, в самом темном уголке полки. В конверте, с маркой и написанным адресом получателя — все, как положено. Только не отправленное.       Как и около сотни других.       «В самом деле, сотня? Кажется, это юбилейное письмо. А ведь прошло всего полгода…» — Ночной ястреб издал горький смешок, накрыв лицо ладонью.       После одного смешка последовал второй, третий, пока комнату не наполнил тихий безудержный смех.       Полгода, всего чуть больше ста восьмидесяти дней — Леонард должен был писать по одному письму как минимум раз в два дня, а иногда и вовсе ежедневно. Красная перчатка и не заметил, как это вошло в привычку — вечерами садиться за стол и, сквозь сердечную боль, писать своему другу, чью смерть он видел своими глазами. Вероятно, со стороны это выглядело более, чем жалко, но он не мог смириться с этой смертью. Не мог принять её и полностью осознать. Именно поэтому поэт до сих пор думает о том, как однажды осмелится отправить одно из писем и непременно получит на него ответ. Не от брата или сестры Моретти, не от нового владельца их дома с просьбой более на этот адрес не писать, а от Клейна. И там точно будут строки о том, что он в добром здравии.       Смех стих, позволяя ночной тишине вновь поглотить комнату. Рука потянулась к шкафчику, из которого достала очередной конверт. Шурша бумагой, пальцы, в которых дрожь слегка усилилась после беспорядочных мыслей и обрывочных воспоминаний, аккуратно складывают письмо и клеют сверху марку.       Это юбилейное письмо, как и девяносто девять других, будет храниться на полке шкафа, будучи так и не отправлено.       Леонард тушит свечу пальцами, гася свет и уступая тьме. Лишь алый луч, ниспосланный луной, разбавляет мрак.       «Храни тебя Богиня», — звучит шёпотом, когда ястреб исполняет молитвенный жест.       «Я надеюсь, Богиня позволит нам встретиться вновь.»