Достаточно чашки чая | Душенька

      Обувь свалена грудой прямо перед входом — спотыкайся, всяк сюда входящий, называется. И в шкаф влетай — лбом, носом, локтями, чем придётся, а если не в шкаф, то на пол или того хуже — в бекрумсы. Ещё бы надежду оставить, но ее при Нео и так нет. Только одежда (никому, правда, в голову не придёт его раздевать), шмат мороженной, но уже подтаявшей мертвечины в мешке, медленно уляпывающий ему штаны и засранный пол, и букет ромашек вперемешку с клевером — полудохлый, как все наверху, не имеющий запаха. Не гость — мечта, так бы и дал себе. В рожу раза два дал бы и обратно под дождь выставил. Но выпроваживать некому. База теней хоть и выглядит преступлением против человечества, все же не ад, и в темной прихожей его встречает только бардак; но тот привычен, как и отсутствие любого освещения. Нео даже видеть не нужно — он лавирует в непроглядной тьме сквозь провода, переступает через пиздец на полу; света нет и не будет до таинственного «когда руки дойдут», озвученного Заком хороший-вопрос-когда; как видите, прошло достаточно времени для того, чтобы он мог на диамкеевский манер завязать глаза и с честью пройти испытание. Даже через шкаф — противную ловушку-дверь — на ощупь пробирается, только на Диамкея ругается за архитектурные отсылки, где не попадя. В этот раз его даже на ворчания не хватает, в этот раз, продравшись через еловые лапы шкафа, Нео сползает по задней его панели. Шлепается на камень. От волглых одежд, прижатых к телу, кожа начинает ощутимо гореть. Было бы ещё не наплевать. На провал впереди смотрит. Вот уж какая часть пути напоминает вход в ад: тьму, заговоренную Обси, практически можно потрогать, она говорит сквозняками, потоками нисходящего-да-откуда-ты-взялся-воздуха. Провал может почудиться мрачным озером в гроте, но не дай небо в него самонадеянно шагнуть — там за шепчущей темнотой лишь десятки метров высоты и хлипкая лестница, с которой слететь можно только летально; о крыльях Нео старательно не вспоминает, потому что — сжимает нервно наручень — не будем об этом, лучше о том, что он ненавидит ебучий паркур, и обычно доколебывается до кого-нибудь из хозяев, чтобы провели своими путями. Он бы повозмущался, мол, столько ходит, а до сих пор без телепортера, но сил нет. Только смирение — тебе надо, ты и ебись — и усталость. С ней он как-нибудь справится, вот сейчас, ещё пять минуточек. Через пять минуточек кто-то начинает топтаться у входа, и Нео зачем-то — все равно же не увидит — полусонно оборачивается. Рядом звенькает пёрл, прыгая по выбоинам в камне, Нео ловит его у самой пропасти в дрожащие ладони, в полуметре от себя оставляет.       — Привет, — говорит ему привычно Душенька, — спасибо тебе большое. И склоняется, протягивая руку. Пахнет хвоей, дождем, мокрой газетой, водруженной на голову и держащейся не на честном слове, но на ушах, и могильной сладостью. Нео ловит его ладонь — смерть и сахар, и с усилием себя на ноги поднимает под аккомпанемент из звёзд перед глазами и звона в ушах. . Обнаруживает себя на кухне — на куцем табурете, без толстовски, с кружкой «Наше» в руке. В ней даже чай плескается — удивительно сносный, видимо, им заваренный. Душенька обнаруживается рядом с такой же кружкой в руках. Ушами неопределённо водит, чай отхлёбывает, ногой ритм отбивает, по обшарпанным стенам взглядом скользя; выдаёт наконец-то:       — Тебя отпустило? Нео заторможенно кивает. Отвечает даже, кажется — «кажется» — сиплое по-гиеньи. Замечает букет в графине, гудящий у стены обогреватель, скрытый под его верхними одеждами, и тряпку в кровавых разводах, подоткнутую под холодильник. Хочется уронить лицо в руки, «я пиздец» сказать и много чего ещё, но получается только:       — Бля, прости пожалуйста, — выдавить. И уткнуться в чай, пока Душенька уверяет его, мол, все хорошо. «Все хорошо» медовым голосом сказанное, Нео знает, смотрит недовольно, огородившись кружкой, и это даже действует. Потому что Душенька роняет уши безвольными тряпками и признаётся:       — Ты напугал меня очень. И Нео чувствует укол вины. У Душеньки мягкие руки, тихие речи и глаза жертвенного ягнёнка. Когда Нео смотрит на него, сердце сжимается, стучит набатом — так выглядят последствия хреновой работы, так выглядит то, что сделано недостаточно.       — Все хорошо, — отвечает и сам себе усмехается. Душенька подкладывает руки под подбородок, улыбаясь.       — Угу.       — Правда.       — Конечно.       — Я мелочей из твоего дома принёс.       — Ага, — соглашается Душенька, — и загоны. Нео тушуется. Усмехается. И не находит слов. В диалогах с Душенькой удивительно нормальное для него состояние. Отвечает улыбчиво-обреченно:       — И загоны. Слова льются из него хлеще ливня на поверхности. О том, что Нео, если честно, заебался, и от себя, и от сервера — от каждого накрывшего голову шапочкой из фольги и лапки над головой домиком сложившего — моя хата с краю, ничего не знаю, се хорошо се замечательно, со мной моя организация и теория заговора. Собственная, уникальная, своя у каждого, только через одного пальцем на Душеньку указывает, как же Нео это заебало. Душенька в ответ улыбается участливо и разводит руками — жертвенная овечка с пылающими в темноте алыми глазами; когда Нео на него смотрит, вина вгрызается в артерии и разносится вместе с кровью «вы все виноваты, и ты виноват». Душеньку хочется забрать из обшарпанных стен, затхлых коридоров, опутанных проводами; вернуть в дом. Тот покрылся пылью и упавшими листьями за долгие месяцы без хозяина, но внутри хотя бы есть свет (в каменной коробке, по ошибке названной кухней, тоже есть. Лампочка, проведённая Нео, но, знаете, это другое), внутри дом можно назвать домом и почувствовать, что у тебя что-то есть. Душенька полгода обходится брошенными халупами, недостроями, курткой под головой, пещерами и бункерами. Нео это бесит до ужаса, но он говорит только о том, как устал собирать подписи и долбиться в закрытые двери, в такие же глухие разумы. Душенька слушает внимательно, о мелочах расспрашивает, от тем уводит; чай все не кончается, подливаемый алыми пальцами, вцепившимися в горячий чайник. Душенька не говорит «я скучал» или «мне одиноко», но глаз не сводит, обнимая мягкую подушку, Нео притащенную.       — Ты и так много делаешь, — говорит, тепло улыбаясь. И Нео вздрагивает.       — Ты и так много делаешь, — говорит ему днём Заквиэль, глядя куда угодно, но только не в глаза, предплечья сжимает; там под заклепками кожаных наручней ползут змеями шрамы-шрамы-шрамы, и о каждом Заквиэль знает. Нео поджимает губы, душит рвущееся отчаянно «я не делаю нихуя». Зак его молчание расценивает по-своему, сжимает руки в птичьей хватке до скрипа кожи о кожу и продолжает:       — Правда много, но ты обещал не лезть в организации, помнишь? Он отвечает. Не Заку и много часов спустя:       — Я не делаю нихуя, — и язык прикусывает. Откусить бы его не помешало и подавиться им вместо чувства вины, потому что Душенька — добрый и замечательный — отрицает, добивает тихим:       — То, что ты приходишь, уже много значит для меня. Нео хочется провалиться сквозь землю, жаль, под ногами камень, а провод лампы не выдержит, вздумай он его вокруг шеи обвязать.       — Зак говорил об этом, — булькает в кружку, старательно избегая взгляда, — другими словами. Зак держал его руки в нежной, стальной хватке, очерчивал бездумно большими пальцами дуги — следы самых глубоких шрамов, увещевал:       — Полсервера нарушивших гейсы, хоть ты черты не переступай. Там якудзы, — не унимался, — молодые и ебнутые, — «там дровосеки» — висело тишиной между ними.       — Там все, куда лезть не стоит, — цедил в ответ Нео. — Я тебя понял, давай, птица-сокол, отпускай. Зак разжимает руки с тихим и виноватым «ой». Они даже почти расходятся. Почти, потому что стоит Нео сделать пару шагов, как он слышит:       — Заглядывай почаще к Душеньке, если можешь. Пока ты делаешь вклад в стабильность его менталки, мы можем доделывать Иерихоны. И Нео усмехается криво, и отвечает:       — Без проблем. Только встречи с Душенькой скорее вклад в менталку его собственную. В этом он, кажется, и признаётся, подавившись напоследок чаем. Душенька прыскает смехом колокольчиковым, барабанит по столу пальцами.       — Типичный Зак, — говорит, пока Нео душится пошедшим носом чаем и сиплым:       — Зачем я это вслух сказал. — За надом, — улыбается Душенька. Кружку пододвигает. — За здоровье менталки?       — Чтоб ей шифером не ехалось, — звенит кружкой о кружку Нео. Стучат ложки о донышко, когда они приканчивают чай.       — Все будет хорошо, — уверяет Душенька. «Это я должен говорить» — глотает невысказанное Нео. Скребёт табуреткой по полу, ближе пододвигаясь, падает в распростертые объятия, сжимая в ответ до дрожи. Сидит, очерчивая беспокойными руками позвонки сквозь розовый свитер, вслушивается в размеренное сопение Душеньки и не собирается ближайшую вечность никуда уходить. Обшарпанные стены, стол, чай, хромоногие табуретки, Душенька, все хорошо будет, да?