*

Кап. На щеку падает что-то горячее. Чуя медленно открывает глаза. Все тело ноет от боли, руки и шея горят в тех местах, где по ним прошли рваные ленты Порчи — словно ему действительно содрало кожу. Дышится тяжело и с хрипом: кажется, он ухитрился сломать одно или два ребра. В воздухе висит стойкий запах пороха. Еще одна капля падает ему на лицо, совсем рядом с уголком рта. Чуя бессильно выдыхает и на мгновение опускает веки — темнота под ними лишь немного глубже, чем та, что окутывает город вокруг. — Съебись, — его хватает только на короткое, рваное слово. Когда он снова смотрит вверх, Дадзай не сдвигается ни на йоту. Он нависает, оперевшись на одну руку, его лицо маячит в сумерках серым пятном, с рассеченной наискось брови тонкой струйкой сбегает кровь, собирается на подбородке и падает вниз. Кап. Чуя невольно дергает головой, отворачиваясь, и немедленно морщится: резкое движение отдается в висках пульсирующей болью. — Какого черта? Ты меня своей кровью напоить решил? — сухой язык слушается плохо, и все же складывать слова вместе легче, чем минуту назад. — С этими больными играми к Акутагаве: он, думаю, будет счастлив получить от тебя что-то столь личное. Дадзай смеется — тихо, почти неслышно и непривычно мягко. — Раз можешь так ругаться, значит, с тобой все хорошо, — он улыбается одними уголками губ и продолжает смотреть сверху вниз, а тьма в глубине его бездонных зрачков на мгновение кажется теплой. Кровь так и течет по его щеке и крупными бусинами собирается на подбородке. Кап. Чуя хмурится, но даже не пытается встать: по опыту знает, насколько это бесполезно. — Где ты уже не вписался? — волосы Дадзая сливаются с темнотой затянутого низкими облаками неба, бежевый плащ в сумерках кажется грязно-серым. Чуя задает вопрос — и сразу сожалеет: на лице Дадзая проступает то самое нежно-мечтательное выражение, которого так боялись его подчиненные времен портовой мафии. — К тебе не так легко подобраться, — от голоса Дадзая, вкрадчиво вплетающегося в шепот ветра, по затылку пробегают неприятные мурашки. — Задело обломком. — Ври кому другому, — хрипло отзывается Чуя, тщетно пытаясь хоть немного удобнее уложить голову на раскрошенных плитах и не поймать новую вспышку боли в висках. — Я тебя знаю, как облупленного. Наверняка сам подставился. Кап. Чуя морщится — кровь снова попадает на щеку, совсем близко к губам. — Прекрати, я не вампир — по крайней мере, уже, — досадливо цыкает сквозь зубы и поднимает руку, чтобы стереть капли. — Это отвратительно. Пытается поднять: тело не слушается, запястье сразу бессильно падает назад. — Прости, — легко говорит Дадзай, а в следующий миг длинные пальцы одним движением стирают все еще теплую кровь. Ладонь у Дадзая совсем холодная. Чуя мрачнеет. Осторожно окидывает взглядом размытую, словно намертво переплетенную с сумерками фигуру над собой. — Так, — говорит тяжело. — Что ты уже натворил? В бездонных карих глазах такое искреннее удивление, что если бы Чуя не знал Дадзая больше семи лет, действительно ему поверил. — Ты о чем? — Дадзай снова улыбается уголками губ — мягко, почти невинно. Чуя мрачнеет еще больше. — Ты здесь, не свалил сразу, как все закончилось, в свое агентство. Я не вижу больше нигде врагов, ты ведешь себя гораздо менее ебануто, чем обычно, а теперь еще и извиняешься. Повторю вопрос: что ты натворил? Разрисовал мне лицо? Украл мою шляпу? Продал меня Достоевскому? Дадзай снова тихо смеется, но так ничего и не отвечает. Темнота в его зрачках становится совершенно бездонной и до боли знакомой. Такой же, как в те годы, когда они были напарниками. Почти родной. Чуя вздыхает. Медленно опускает веки. На спор нет сил, и почему-то именно сегодня Дадзаю хочется поверить. Как не раз прежде, бесконечные годы тому назад. — Раз уж торчишь здесь, сделай хоть что-то полезное: охраняй мой сон, пока босс кого-нибудь не пришлет, — усталость наваливается с невыносимой силой, сковывая сознание, и Чуя думает, что, в конце концов, не так уж плохо позволить себе небольшую слабость. Не столько слышит — скорее чувствует, как Дадзай снова улыбается. — Как скажешь, — тихо звучит во все еще пропитанном запахом пороха воздухе. Кап. Капля не падает на щеку: открыв глаза, Чуя видит, что Дадзай закрывает его ладонью. — Спи, — говорит Дадзай. Его лицо не видно за пальцами, но Чуя уверен: Дадзай все еще улыбается. Странной, мягкой, почти похожей на нормальную улыбкой. Чуя медленно закрывает глаза и позволяет себе окончательно расслабиться. Сон уже раскрывает для него свои мягкие объятия.