Глава девятнадцатая. Каору и...

      — Я хочу тебя поцеловать.        Услышав это, Каору сначала даже опешил. Нет, конечно, он знал, что рано или поздно до этого должно дойти, но... но всё равно представлял себе это как-то не так.        Уж точно не думал, что Лев заведёт его в безлюдный коридор и буквально припрёт к стенке.        С тех пор, как они начали "встречаться", Мизунохара Лев открылся Каору с неожиданной стороны. Вроде большую часть времени он соответствовал первому впечатлению: скромный, даже зажатый молодой человек, очень воспитанный, но витающий в облаках и испытывающий трудности в общении с другими... Соответствовал — а потом выдавал что-то такое. Внезапную инициативность, на грани с напористостью. Что тогда, когда он признался ему в любви, что теперь.        Сила его желаний просматривалась даже за смущением и робостью на лице.        Этот диссонанс внешнего и внутреннего всегда ставил Каору в тупик. Впервые оказавшись в этом серпентарии, он был даже рад обнаружить в нём людей вроде Льва и Цудзуры (особенно последней: значит, это гад Такечи действительно настолько гнилой, как он о нём все эти годы думал!). Но чем ближе он узнавал Льва, тем меньше понимал. В этом луче света в тёмном царстве иногда слишком неожиданно проступал поистине Мизунохаровский пыл. Насколько вообще безопасно пускать что-то такое на самотёк?        Глядя в его раскрасневшееся, взволнованное лицо и ощущая, как дрожат сжимающие его плечи пальцы, Каору сомневался.        Всё-таки было во всей этой обстановке что-то очень неуютное. Этот оранжевый свет и запах сливы, эта духота и безлюдность... эта теснота, эта хватка и неровное дыхание, щекочущее его губы... "Он был слишком близко, буквально давил на меня... повторял, что надо подчиниться, что это приказ... и его глаза... мне страшно вспоминать, я не хочу вспоминать! Они будто пригвождали к месту..."        Прямо как сейчас эти блестящие глаза пригвождают его.        Каору сглотнул. Одновременно умоляющий и требовательный, взгляд Льва был абсолютно невыносим. От него опускались руки, и прежде, чем, Каору сообразил, с его языка сорвалось тихое, хриплое:       — Это приказ?..        Сказав это, Каору сам же испугался. Давящая атмосфера прямиком из (чужого) прошлого мигом развеялась, уступив место неловкости. Чувствуя, как на лице проступает краска, а внутри всё холодеет, Каору одарил Льва робким взглядом. Тот даже отстранился, смотря на него в ответ с глубочайшим недоумением. Пара секунд тишины, более ощутимый жар на щеках, приподнятые брови — и...       — Ну да, конечно, приказ.        На мгновение у Каору помутнело в глазах. "Приказ" — это проклятое слово слишком ярко воскрешало в голове самые гадкие картины. Мама в слезах, ползает в ногах у этого урода, по нелепой случайности являющегося его отцом, вымаливает прощения, задыхается... но она ведь не виновата, не виновата!.. От этих воспоминаний у Каору и самого перехватывает дыхание...        И вдруг Лев закатил глаза и устало поинтересовался:       — Каору-кун, ты и правда думаешь, что человек, извиняющийся перед уборщицами, случайно пройдя по мытому, начнёт пользоваться своей "властью", — он поморщился, — с тем, кого любит? Даже мне может стать обидно, вообще-то... Но если ты не хочешь и не готов, — продолжал он после недолго молчания, отводя глаза, — я пойму и не стану настаивать. Просто, — он внезапно робко улыбнулся, — я был бы действительно рад, если бы ты согласился... именно сегодня... всё-таки сегодня у меня...        Последние слова он произнёс настолько тихо, что Каору пришлось напрягать слух, чтобы их расслышать — нет, скорее расшифровывать по скольжению воздуха на губах. Кажется, Лев сказал "день рождения"?        Отчего-то у Каору сжалось сердце. А ведь действительно, чего ему стоило? Он же ещё в самом начале дал себе слово сделать всё, чтобы добиться цели. Разве он уже не делал гораздо более сомнительные, даже гадкие вещи ради этого? В сравнении с тем просто поцеловаться с парнем — сущая мелочь.        "Да и бывает же, что парни целуются с другими на спор, — думал он, осторожно касаясь плеча Льва и улыбаясь в ответ на его полный робкой надежды взгляд. — Моя задача всегда была важнее всяких переживаний о девушках и первых поцелуях..."        Даже если у него наконец-то появилась та, с кем он предпочёл бы впервые это испытать.        Когда Лев начал приближать к нему лицо, Каору закрыл глаза. Так будет проще. Можно не видеть и сделать вид, что это его не трогает. Можно не думать и не осознавать. Можно подумать о другом... о другой... представить, что это её тонкие, мягкие губы... легко касаются его губ, накрывают их... и...        ...и спустя буквально десяток секунд отстраняются.        Каору распахнул глаза и одарил Льва растерянным взглядом. Тот находился на расстоянии в пару сантиметров от него, по-прежнему мягко придерживая его плечи. На впалых щеках алел румянец, глаза влажно поблёскивали, глядя на Каору в ответ, губы... выглядели примерно как обычно? Разве что их украшала лёгкая смущённая улыбка, от которой всё выражение Льва приобретало особенную теплоту. Льву оно невероятно шло, но...        Ему и правда этого хватило?       — И всё? — наконец вырвалось у Каору.        Румянец на щеках Льва вспыхнул ярче, и тёплое выражение резко сменилось сконфуженным.       — А т-ты хотел чего-то ещё? Не думал же ты, — он криво улыбнулся, — что я... что тебя... не знаю... прям совсем... откровенно?        Лев нервно облизнул губы. С каждым словом он звучал всё более потерянным, пока, наконец, не опустил глаза, сдаваясь. Каору окинул взглядом его покрасневшее до корней волос лицо. Смущение — вот всё, что он на нём увидел. Ни следа злого умысла, наглости или развратности — всё такое скромное и... невинное. Да, совершенно невинное. "И вот из-за этого-то я так себя накрутил? — подумалось Каору. — Да чего-то такого даже от его сестры стоило больше ждать, чем от него!"        Переживания оказались напрасными. Каору резко охватило веселье.        Когда он хихикнул, Лев поднял на него смущённый взгляд, и Каору почему-то лишь больше развеселился. Не в силах сдержать смех, он по-дурацки зафыркал и, резко ослабев, уткнулся лбом Льву в плечо. Хватка Льва на его предплечьях наконец-то разжалась. Немного успокоившись, Каору похлопал его ладонью по спине.       — Прости-прости, я просто подумал... ты так торжественно просил... я совсем забыл, какой ты невинный...        И вновь прыснул. Лев в ответ лишь неопределённо усмехнулся и аккуратно приобнял его. Каору даже не захотелось его отталкивать. Может, он и не испытывал к Льву ответных романтических чувств, но всё-таки с ним было... весело. Уютно. Тепло. Да, тепло, спокойно — и неизменно хорошо.        Расслабившись, Каору постарался не думать о том, что уже через полчаса будет проклинать себя за эти мысли.        За свою слабость.

***

      "На самом краю этого мира       Я продолжу проклинать тебя,       Некогда любимый мною человек".       — Какая всё-таки любопытная песня.        Именно таким был первый комментарий Элизабет Лавенцы, когда она наконец-то освоилась в танце и вслушалась в мелодию, под которую они кружили.        Вернее, кружил её в основном Лаэрт. Приобняв левой рукой её талию и поддерживая её ладонь правой, он уверенно вёл её под звуки вальса в холле дома в Лунной гавани. Остальные его обитатели уже давно крепко спали, так что это место было полностью в их распоряжении. Укутанный ночным спокойствием дом, зимняя прохлада, полумрак, разбавленный белым лунным светом, тихая музыка из динамика его телефона, лежащего на ступеньках лестницы, размеренные движения — Лаэрт при всех стараниях не смог бы устроить всё романтичнее. Впрочем...       — Надеюсь, ты не собираешься использовать её как руководство к действию, — с усмешкой произнёс он на очередном развороте. — Ну, или хотя бы что я не окажусь твоим "некогда любимым человеком".       "Позволь мне сегодня ещё раз услышать эти приятные звуки.       Этот злобный вальс —       Голос израненного тебя".        В этот момент Элизабет как раз закончила разворот и вновь оказалась с ним лицом к лицу. Лаэрт сразу всё понял по её хитрой улыбке и озорному прищуру.       — Не волнуйтесь, Лаэрт-сан, наши чувства друг к другу до самого конца останутся взаимными.        Ответом ей была очередная усмешка. Под инструментальное завершение песни они продрейфовали мимо гобелена к лестнице. Всего секунда тишины, пауза в танце — и звуки "Злобного вальса" вновь заполнили холл. Элизабет прикрыла глаза, с наслаждением вслушиваясь в голос певицы. "Увлекательный злобный вальс", — и с началом инструментального проигрыша возобновилось движение их пары по холлу.       — И всё-таки эта песня звучит совсем не в вашем духе, Лаэрт-сан, — вновь нарушила молчание Элизабет, уверенно глядя в направлении их движения. — Сувенир от очередной дамы?        Быстрый наклон назад — но даже снизу вверх Элизабет умудрялась смотреть на него снисходительно. Из женщин с такой способностью Лаэрт мог назвать, наверное, только свою мать. Неуютная ассоциация. Резко вернув Элизабет в вертикальное положение, Лаэрт выдохнул.       — Что-то вроде того.        "Только дама не "очередная", а "единственная", — мысленно добавил он, наблюдая, как крутится Элизабет в его руках; длинная чёрная юбка пощекотала его колени. В следующий миг Элизабет уже прижималась к его груди, запрокинув голову назад, чтобы смотреть ему в лицо. Ладонь Лаэрта легла ей на лопатки.       "Днём — светлая мечта,       Ночью — мрачное желание.       И то, и другое полно веселья".       — И да, что в этой песне звучит не в моём духе? По-твоему, Мизунохара Лаэрт недостаточно претенциозен для странных жутких песен?        Хоть он и спросил это шутливым тоном, Элизабет неожиданно отнеслась к вопросу со всей серьёзностью. Отстранившись от него на расстояние вытянутых рук, она окинула его оценивающим взглядом с ног до головы — и на очередном припеве вновь оказалась рядом. Белые пальцы выскользнули из переплетения и вернулись на законное место в его ладони.       — Скорее уж чересчур претенциозен и больше похож на человека, слушающего джаз или оркестровую музыку.        Лаэрт едва не пропустил шаг и лишь чудом не наступил Элизабет на ногу. В последний момент поймав ритм, он криво улыбнулся и, раскрутив Элизабет в очередном па, пробормотал:       — Пожалуй, я больше не буду рассказывать тебе по ночам про Абеляра...        В ответ на разочарованно поджатые губы Элизабет он не сдержал смешка. Некоторое время они кружили по холлу в молчании. Тишину нарушали лишь звук шагов да мелодичное пение.       "В далёкой-далёкой сказочной стране       Мои весёлые друзья смогут исполнить твою мечту       И днём, и ночью".       — Джаз или оркестровая, значит?.. — вдруг пробормотал Лаэрт в начале четвёртого повтора песни. На вопросительный взгляд Элизабет он слабо улыбнулся. — Так, подумал, какая это всё-таки интеллигентная шелуха. Не думаю, что смог бы чем-то таким искренне наслаждаться.        Элизабет понимающе прикрыла глаза.       — Положение обязывает.       — Верно.        Лаэрт помолчал. Дойдя до дверей библиотеки, он резко остановился — и, не давая Элизабет опомниться, круто сменил направление движения на противоположное. Элизабет едва не упала, но была оперативно подхвачена под спину. Её пальцы непроизвольно сжались на ладони Лаэрта, а брови непонимающе нахмурились. Лаэрт приподнял уголки губ чуть выше и скользнул по её лицу рассеянным взглядом.       — Знаешь, я вот о чём думаю: насколько я был бы счастливее, будь я не Мизунохара Лаэрт, а, скажем, какой-нибудь Танака Мамору? Насколько помогло бы мне избавление от этого проклятого джазово-оркестрового имени?        После этих слов его взгляд окончательно помутнел, а мысли совершенно ушли от следования ритму. Застыв с Элизабет посередине холла, Лаэрт смотрел на неё, совершенно не видя. "Днём — светлая мечта, ночью — мрачное желание". Элизабет некоторое время подождала для приличия, прежде чем отпустить его руку и, склонив голову набок, заметить:       — Не думаю, что вы бы смогли найти счастье просто в другом имени, Лаэрт-сан.        Лаэрт взглянул на неё так, словно впервые увидел. Совершенно белая, практически призрачная фигура сияла во тьме холла даже будучи заслонённой его тенью от лунного света. Белые волосы, белое лицо с серовато-белыми губами... одни только жёлтые глаза сверкали на этом безупречно ровном фоне.       "Давай вместе загадаем желание,       Вместе исполним его.       Прошу, позволь мне услышать       Твою неистовую молитву".        Лаэрт виновато улыбнулся.       — Прости. Это было бестактно с моей стороны — говорить об имени, от которого, на деле, не так-то сложно избавиться.        "...как от собственного тела", — добавил он одними глазами. Улыбка Элизабет вновь стала благодушной.       — Ничего страшного, — покачала головой она, вновь беря его за руку. — Просто эта формулировка слегка задела больную мозоль. Но я понимаю, что вы пытались сказать.        И мягко, но достаточно настойчиво потянула его назад — в танец. Лаэрт быстро взглянул на дверь гостиной за её плечом и усмехнулся. "Ещё бы ты не понимала, — подумал он, вновь ведя её в танце и глядя в её блестящие золотом глаза. — Ты всегда меня понимаешь... даже тогда, когда я этого бы не хотел".       "На краю далёкой-далёкой ночи       Я продолжу ненавидеть тебя,       Некогда любимый мною человек".       — ...Впрочем, — вновь заговорила Элизабет на последнем куплете, — если вы вдруг чувствуете желание как-то изгладить впечатление от своих неосторожных слов... я не против ещё одного захода.        В этот момент она в результате очередного па оказалась практически у Лаэрта в объятиях. Запрокинув голову назад, она одарила его озорным взглядом. Лаэрт растерянно моргнул.       — Хочешь нарезать ещё пару-тройку кругов по холлу? — шутливо уточнил он — и тут же почувствовал, как бесконечно далёк от ответа.        Элизабет прикрыла глаза. В молчании дослушав песню, она прижалась затылком к его ключице.       — Боюсь, мы друг друга недопоняли. Я имела в виду другую нашу с вами активность... более раннюю.        В этот момент Лаэрт порадовался, что глаза Элизабет закрыты: его страдальческое выражение ей точно было видеть необязательно. А когда она подняла веки, он уже полноценно, не по-танцевальному обнял её сзади и с галантной улыбкой заглянул в лицо.       — Приношу свои извинения. И каким же образом леди предпочитает провести этот культурный досуг: по классике в спальне или в гостиной, скажем, на журнальном столике?        На секунду на лице Элизабет отразилась задумчивость. А уже в следующий миг она расплылась в улыбке и невинно объявила:       — И то, и другое звучит весело.        Плечи Лаэрта дёрнулись от смешка. Впрочем, спорить он не стал. Элизабет своё мнение выразила — а дальше уже его задача действовать по ситуации.        Ведь в конечном итоге он всё-таки Мизунохара Лаэрт.

***

       За окном было белым-бело от снега.        Она жила в Лунной гавани уже полтора месяца, но до сих пор не привыкла к тому, как снежно здесь зимой. В местах, где она выросла, даже в самые холодные дни снега не было — весь таял, стоило ему лишь коснуться земли. Максимум — жалкие белые пятна на уж совсем тенистых участках. Здесь же всё было не так: белизна полностью укрыла землю, облепила деревья и размыла силуэты построек. Совершенно другой мир...        Впрочем, в данный момент эта белизна за окном была вовсе не статична: морозный воздух наполняли лёгкие, почти невесомые точки снежинок. Они спускались по небу медленно, точно демонстративно игнорируя суету немногочисленных людей в доме — практически насмехались.        По крайней мере, что-то такое явно ощущал Каин.        Сидя на стуле у края длинного стола, он смотрел в окно со смесью страдания и раздражения. Ещё бы — для него изящный танец снежинок сулил очередной заход с лопатой! А Каину явно хватило и первого: до сих пор не приведя дыхание в порядок, он обтирал пот с шеи полотенцем, подставляя лицо сквозняку из приоткрытой форточки.        Некоторое время понаблюдав за ним от двери, она наконец не выдержала и усмехнулась. Каин вздрогнул. Быстро обернувшись, он встретился с ней взглядом. Его губы искривила смущённая улыбка.       — А, это вы, Элизабет-сан...        Элизабет кивнула. Лишь после этого она оттолкнула створку двери, демонстрируя поднос с двумя чашками чая и тарелкой бутербродов, и вошла в столовую. Брови Каина приподнялись, когда этот поднос опустился на стол перед ним. Он одарил Элизабет вопросительным взглядом.       — Хороший труд заслуживает награды, — заявила она, присаживаясь на стул с противоположной стороны стола.        На и без того раскрасневшихся щеках Каина вспыхнул ещё более яркий румянец.       — Ну что вы, Элизабет-сан... не стоило... — забормотал он, отворачиваясь и пряча лицо за полотенцем.        Закончив расправлять юбку, Элизабет прикрыла глаза и покачала головой.       — Боюсь, я не могла не, Каин-сан. Я ведь учу девочек заботе о ближнем — но какой будет толк, если с моей стороны это останется пустыми словами, не подкреплёнными действием?       — Ах, вот как...        На секунду на лице Каина промелькнуло что-то похожее на разочарование. Однако уже в следующий миг он расслабился и, поблагодарив за заботу, всё-таки взял бутерброд и чай. Элизабет с удовлетворением отметила, как приподнялись уголки его губ, когда он поднёс к ним чашку и вдохнул тёплый, но не обжигающий пар.        На самом деле, её объяснение было правдой лишь отчасти. Да, она действительно считала заботу об окружающих своим долгом — ещё с приюта, когда таким образом пыталась определить своё место в иерархии. Только в такие моменты она видела в своём существовании какой-то смысл — и именно они в итоге привели её к профессии педагога. Однако...        Даже в таком "призвании" у Элизабет были свои предпочтения. Например, если бы последние полчаса дорожки от снега в поте лица чистил повар Грегор... ради него она бы и пальцем не пошевелила. Не после того, какие гадости она успела от него выслушать про других людей. Если уж он так пренебрежительно отзывался о членах семьи, давших ему работу, какими словами он поносит за спиной коллег?        От этих мыслей сам собой у неё с губ сорвался вопрос:       — Каин-сан, что вы думаете о Льве-сане?        Рука Каина с бутербродом остановилась в паре сантиметров от рта, и он одарил её удивлённым взглядом. Впрочем, он довольно быстро вернул самообладание. Отложив бутерброд на тарелку, Каин почесал затылок и неловко усмехнулся.       — Ах да, вы же на этих выходных встретитесь с ним впервые... Ну, — Каин взял в руки чашку и одарил чай сосредоточенным взглядом, — он довольно... своеобразный человек. Не от мира сего, иногда рассеянный и немного неуклюжий. Разговаривает, как по учебнику. В общем, чудаковатый. Хотя не думаю, что в семье Мизунохара своеобразием кого-то удивишь, так? Скорее уж, — он отвёл взгляд и неожиданно мягко улыбнулся, — удивительно то, какой он добрый человек. Несмотря на всю свою семейку.        Сказав это, Каин отпил чай. Элизабет склонила голову набок и окинула его задумчивым взглядом. В следующий миг она не сдержала усмешки.       — Я смотрю, вам он нравится.        Каин поперхнулся чаем. Быстро отставив чашку на стол, он утёр нижнюю половину лица полотенцем и одарил Элизабет странным взглядом. В нём мешалось смущение, негодование и... что-то ещё. Натолкнувшись на её спокойное выражение, Каин отвернулся.       — От вас эта формулировка прозвучала как-то странно... — пробормотал он.        Элизабет лишь пожала плечами. Возможно, он был и прав — однако после презрительных комментариев Грегора ("тюфяк", "слизень", "убогий" — ещё относительно мягкие из них) в словах Каина чувствовалась... теплота. И, пожалуй, именно этим Каин нравился ей гораздо больше надменного повара.        А ещё тем, что заботился о том, чтобы не быть отталкивающим.        Грегора она знала чуть дольше, чем Каина, так как у первого было больше смен в Лунной гавани — и с каждым разговором он казался всё более... сальным. Да, он не любил марать руки тяжёлой физической работой — но это вовсе не мешало ему марать рот гадкими комментариями об окружающих. Памела, которую она встречала чуть реже, тоже не стеснялась грубости — но в её грубости скорее ощущалась прямота, чем желание облить помоями. И это уж не говоря о мерзкой привычке Грегора вытирать грязные после готовки руки о фартук...        В Каине ничего подобного не было. Даже уработавшись до седьмого пота, он выбрал для отдыха не кухню, а столовую — помещение, где по будням практически не бывает людей... и где есть окна. И сейчас, разговаривая с ней, он всеми силами старался сесть с наветренной стороны, заметно смущаясь того, какой он потный. Это было даже мило.        Впрочем, ограничиться словом "милый" при его характеристике было бы несправедливо. Всё-таки несмотря на немного детское лицо Каин был мужчиной.        Поддерживая беседу, Элизабет то и дело поглядывала на Каина более внимательным взглядом. Вот он взял чашку, и мышцы едва незаметно, но напряглись. Закатанный по локоть рукав во всей красе демонстрировал пусть и не слишком накачанные, но довольно мускулистые руки. Если такие поддержат под спину или обовьют талию, определённо будет приятно. Как и приятно будет ощутить рельеф груди и живота, проступающий сквозь мокрую от пота рубашку. Или коснуться губами стройной шеи, на которой сейчас от глотания движется кадык. А уж эти ключицы, так хорошо видные благодаря расстёгнутым верхним пуговицам...        Элизабет отпила чай и подпёрла щёку рукой. Да, Каин определённо ей не неприятен, даже симпатичен. Ничуть не хуже Лаэрта. Может, стоит сблизиться с ним, чтобы скрасить будни в ожидании вечера пятницы? В конце концов, с Лаэртом у них нет никаких взаимных обязательств — лишь приятное времяпрепровождение, когда он в Лунной гавани, не более. Не ждёт же он от неё верности, когда сам не считает нужным объясняться из-за расцарапанной спины?        Каин откусил бутерброд, и Элизабет прикрыла глаза. Мысль, конечно, хорошая, но... Пожалуй, всё-таки не стоит. В конце концов, она явно принадлежала лишь одному. Если Элизабет Лавенца будет искать лазейки и обходные пути, то никогда не достигнет желаемого. И в этом вся её решимость? Глупо поддаваться соблазну ради малейшего удовольствия. Хотя (она медленно приподняла веки), конечно, немного жалко упускать такой вариант.        Пока она размышляла, Каин успел доесть бутерброд и допить чай. Отставив чашку на поднос, он настойчиво пододвинул его к Элизабет. Та с удивлением обнаружила, что из трёх бутербродов один остался на тарелке. Подняв на Каина вопросительный взгляд, она натолкнулась на искреннюю, непривычно открытую улыбку.       — Ещё раз благодарю за заботу.        Элизабет моргнула: его тон также не имел и следа дежурной вежливости — лишь абсолютная искренность. Она даже слегка смутилась.       — Что вы, что вы Каин-сан! Это всего лишь моя благодарность за вашу заботу о нас. В конце концов, если бы не вы, мы бы не смогли выбраться из дома даже на традиционную вечернюю прогулку...        Каин на это неопределённо усмехнулся. Элизабет скосила глаза на свою чашку: чай оставался совсем уж на дне. Чуть подумав, она всё-таки взяла бутерброд и откусила кусочек.       — Кстати, Элизабет-сан, — нарушил тишину Каин, беря со спинки стула свой свитер — очевидно, он собирался на второй раунд борьбы со снегом, — я понимаю, правила дома и прочее, но... вам не кажется, что, пока Мияко-сама и остальных членов семьи нет, можно немного расслабиться?        С этими словами он повернулся к Элизабет. Она склонила голову набок.       — Что вы имеете в виду, Каин-сан?        Уголок рта Каина дёрнулся в неловкой улыбке. Несколько секунд его пальцы мяли ткань свитера — а затем он сделал глубокий вдох и на выдохе предложил:       — Не хотите обращаться друг к другу настоящими именами?.. Не подумайте, я не настаиваю, — спешно оправдался он в ответ на посеревшее лицо Элизабет, — просто... Ну, даже в главном доме мы между собой общаемся без этих "Жюльенов", "Евгениев" и "Августинов" — лишь бы не попасться на глаза Мияко-сама или Хитклифу-сану. А то в этой литературной компании, — он невесело усмехнулся, — легко забыть, кто ты на самом деле...        Выслушав его, Элизабет опустила глаза в чашку. К остаткам чая она так и не притронулась, и теперь могла лицезреть на дне свой мутный, коричневатый силуэт. Кто ты на самом деле, значит? А было ли у неё в принципе что помнить? Только пресная неопределённая тень, которой совершенно не добавляло вкуса имя... До того, как стать "Элизабет Лавенцей", она никогда не ощущала себя на своём месте. А уж теперь, когда появилась "Лави-тян"...        У "Элизабет-сан" и "Лави-тян" определённо был вкус, которого не смогли добавить и три пуда соли ей.        Наконец, Элизабет подняла сосредоточенный взгляд на Каина. Тот улыбался смущённо, но по-прежнему искренне. Ему, очевидно, было плевать на то, пресное у неё имя или нет. Напротив, сейчас он выглядел как человек, способный его принять...        И всё-таки она колебалась. Видя это, Каин усмехнулся и через стол протянул ей руку.       — Если не хотите, можете не говорить. Но я буду рад, если в личных разговорах вы будете обращаться ко мне "Каору".        Элизабет склонила голову набок. На губы против воли запросилась улыбка.       — Значит, Каору-сан? Какое изящное имя, — прокомментировала она, пожимая протянутую руку. При виде его просиявшего лица она не удержалась и хитро добавила: — Я бы даже сказала, ароматное.        Глаза Каору широко распахнулись — и он тут же вспыхнул. Отпустив руку Элизабет, он спешно прикрыл нижнюю половину лица ладонью. Пока вторая нашаривала отложенное на соседний стул полотенце, Каору только и пробурчал:       — М-мне жаль...        Элизабет не сдержала смешка, наблюдая, как он, наконец-то схватив полотенце, буквально зарывается в него лицом. Особенно её позабавило, как ярко краснели его торчащие уши на фоне высветленных волос. Конечно, это была немного злая шутка, и ей стоило бы извиниться или хотя бы успокоить его, что её вовсе ничего не смущает (тем более столовая уже давным-давно проветрилась). Однако вместо этого...       — Шиори.        Каору вздрогнул, не сразу поняв смысл услышанного. Отняв полотенце от лица, он одарил её растерянным взглядом. Элизабет Лавенца сидела на прежнем месте, сложив ладони на коленях, и смотрела на него в ответ со сдержанным интересом. Он услышал, что хотел. Что теперь?        Каору некоторое время хмурился, точно пытаясь понять, не шутят ли над ним. Наконец, его лицо прояснилось — и он улыбнулся настолько тепло, что Элизабет — нет, Шиори поняла: все его прежние улыбки не выражали и десятой доли искренности его чувств.       — Шиори-сан, да? Очень рад наконец-то познакомиться.        На этих словах у Каору вырвался невинный, звонкий, очень добрый смешок. Он полоснул ножом по её сердцу. Потому что в нём, как и во всей их беседе, не было и следа лжи. Это так... неправильно. Элизабет могла лишь рассеянно кивнуть, старательно отводя взгляд.        Ведь никто никогда не был рад познакомиться с Шиори.