День 63 (104). Вторник. Утро и день.

Ночью, мысли о том, что я что-то делаю не так, не дают спать. Я же помню, как Андрей за мной ухаживал, пока я болела, и ясно показывал, что я ему небезразлична. Если бы я не сидела на больничном, Егорова не воспользовалась бы моментом. Все переменилось, пока я сидела дома. Эта мартышка наверняка пасла каждое движение Калугина и совсем задурила ему голову. Но теперь-то все может быть по-другому! Мы будем видеться каждый день, разговаривать, я наконец-то наберусь смелости… И он поймет, что Егорова ему совсем не нужна! И вовсе я не загнанная лошадь, а очень даже ничего! Минуты складываются в часы, а я все не сплю. На меня снова накатывает, я вся горю - губы, шея, грудь, все тело. Это не с Егоровой, это со мной Андрей бежит по горячему песку испанского пляжа, это со мной он ныряет в прозрачно-зеленые под южным солнцем морские волны, это мне он протягивает бокал с мохито. А потом воображение кидает меня в ночь. И сцены из былого сна снова терзают меня. Одна моя половинка шепчет остановиться. Это неправильно, это против природы. А другая успокаивает – это же только фантазия, о ней никто никогда не узнает… Можно забыться и представить все до конца… *** Утром, собираясь на работу, долго решаю, что надеть. Сначала думаю про красное платье, но потом отказываюсь и откладываю его в сторону, следующая мысль про светлую блузку с юбкой… Нет, такое тоже уже приелось, а хочется чего-то особенного, чтобы удивить… Отбрасываю вешалку прочь, на кровать. Наконец, выбираю новое черное обтягивающее платье с большим треугольным вырезом. Оно без рукавов и хорошо подчеркивает грудь… Сверху прикладываю светлую курточку и смотрюсь в зеркало, как это все идет мне в комплекте. Неплохо… Надев куртку, просовываю руки под волосы, вытаскивая их из-под воротника, а потом, встряхнув головой, отбрасываю назад. Ну, как-то так. Поправляя на ходу полы куртки и одергивая платье, иду на кухню, к завтракающей Сомовой: - Слушай, Ань, как ты думаешь, если я вот так вот буду - не сильно по колхозному? Та, устроившись возле кухонной стойки с чашкой кофе, оглядывает меня снизу доверху, а потом, помахивая чайной ложкой, впадает в задумчивость. Стою перед ней, взволнованно опустив и глаза, и напряженные руки, прижав ладони с растопыренными пальцами к ногам, и жду приговора. Что-то Сомова долго молчит… Бегло осмотрев себя еще раз и, заглянув в разрез платья, судорожно поправляю чашечки лифчика, потом разглаживаю складки платья… Анюта, наконец, выносит вердикт и тычет обеими руками куда-то вниз: - Ну, во-первых, туфли другие одень…. Туфли? Чуть наклонившись, разглядывая свои ноги. Ладно, принято… - И вот это вот подвяжи. Схватив ложку зубами, она сама берется за концы пояса моей курточки и завязывает их. Мне остается лишь стоять столбом, разведя руки в стороны: - Ой, Анют… - Что? - Я, наверно, никогда этому не научусь. Не пояс конечно на куртке завязывать – развязывать, а вот подобрать все, как надо - чтобы и туфли, и сумочка, и платье, и макияж с прической… Сквозь ее сжатые зубы слышится шип: - Почему? Встряхнув головой, снова разгоняю по сторонам волосы: - Ну, женский гардероб - это же Марианская впадина! Анька лишь усмехается: - Поверь мне, гораздо глубже. Осталось сменить туфли. Только вот какие надеть? Пока же с надеждой смотрю на подругу: - Ну, как? Сомова переминается с ноги на ногу: - Ну…, нормально. Такая неопределенность меня нервирует - что значит нормально? Надо же ситуацию учитывать! Джинсы и брюки тоже неплохо, но не ко времени: - Нормально, да? - Нормально, не цепляйся ты к словам. И вообще сегодня неважно, как ты будешь выглядеть. - А что? - Важно, как ты поговоришь с Андреем! Если бы это зависело только от меня… Сразу столько «но» вылезает… - Ань... А если я опять не смогу? Сомова, сложив руки на груди, пытается меня воодушевить: - Должна смочь! Ну как, ну…. Ты, что?! Иначе твоя вчерашняя истерика - это просто цветочки. Утешила, блин… Надув щеки и, уперев руки в бока, с шумом выдыхаю: - Фу-у-ух! «Должна смочь», легко сказать. *** Когда приезжаю в издательство, мне уже нервно и жарко - пока жду лифт, потихоньку раздеваюсь: снимаю с себя куртку, вешая ее через руку, в которой держу портфель, стаскиваю с шеи шарфик и засовываю его в сумку, висящую на плече. В последний момент, когда уже двери закрываются, в кабинку заскакивает запыхавшийся Андрей, с пиджаком в руках. Растерянно смотрю на него – готовилась, готовилась, ну не здесь же в любви признаваться! Только и могу, что ошалело пробормотать: - Ты, чего? - Здравствуй. Он вдруг грустно улыбается, оглядывая стенки лифта, и добавляет: - Мне показалось, что тебе нехорошо. Неужели так заметно? Потом вспоминаю нашу поездку в застрявшем лифте и смущенно отворачиваюсь: - Спасибо. Все нормально. Андрей комкает в руках пиджак и, молчит, посматривая искоса. Наконец, набираю в грудь воздух и решительно открываю рот: - Э-э-э… Ты сейчас не очень занят? - Да вроде нет. Двери лифта разъезжаются в стороны, и мы выходим в холл редакции. Сейчас брошу шмотки, соберусь с духом и позову Андрея к себе – не хочу, чтобы нашему разговору помешала пиявка. Вон она, кстати, возле секретарской стойки, рядом с Люсей и Галиной. Как-то она сегодня необычно вырядилась - черная с блестками блузка, ярко-красная длинная юбка, такой же яркий макияж… У Егоровых сегодня какое-то торжество? Иду, делая вид, что копаюсь в сумке и ее не вижу. Наташа громко здоровается: - Доброе утро! Надеюсь, ее приветствие ко мне не относится. А вот Калугин, оставшийся позади, сразу откликается: - Доброе. Тороплюсь к себе в кабинет, но меня останавливает голос Егоровой: - Маргарита Александровна! Оборачиваюсь и даже делаю шаг назад, к уже успевшей подцепить Андрея под руку Наташе. - Я вас тоже хочу пригласить! Меня? Я что-то пропустила? Чуть склонив голову на бок, интересуюсь, убирая прядку выбившихся волос за ухо: - Куда? - Сегодня вечером в бар... Мы с Андрюшей празднуем нашу помолвку. Все застывает внутри, и язык прилипает к небу… Егорова, тем временем тянется к Калугину губами и чмокает его в щеку. Тот как-то неуверенно переспрашивает: - Сегодня? Наташа мило щебечет: - Да, я просто билеты поменяла, и мы уже в пятницу улетаем. Андрей молчит, соглашаясь, и они уходят прочь, а я, совершенно оглушенная, плетусь следом. Как же так…. Помолвка сегодня?… В пятницу улетают? А как же я? Остановившись, растерянно оглядываюсь на Люсю с Галей. Значит у Калугина с Егоровой все решено и мое признание никому не нужно? Почему я решила, что мои слова что-то изменят? Вот, дура… Жизнь словно утекает из меня, превращая лицо в маску. Смотрю вслед удаляющейся парочке, а потом на ватных ногах ползу к себе в кабинет - настроение на нуле. *** Буквально на пороге меня окликает Мокрицкая: - Маргарита Александровна! Остановившись, вялым взглядом смотрю на приближающуюся Эльвиру. Меньше всего мне сейчас хочется с кем-то чего-то обсуждать, хоть по номеру, хоть по бюджету. Но у нее совсем другая проблема: - Это… Я тут… Собираю деньги на подарок, Наталье и Андрею. А вот про это слышать хочется еще меньше. Поводя головой, откидываю волну волос за плечо - лезут и лезут, надо было их заколоть в хвост и не мучиться. Или вообще состричь… Если уж быть никому не нужной уродиной, то до конца…. Господи, о чем я думаю?! Тем временем улыбка Мокрицкой становится хищной, а голос язвительным: - Как вы насчет материальной помощи молодой семье? Каждое слово, словно гвоздь в сердце. Ну, какая… Какая у них может быть семья?! Андрей и эта раскрашенная мартышка. Просто смешно! На мгновение прикрываю глаза, а потом решительно разворачиваюсь к Эльвире: - Я - только «за»! Сколько надо? Пока та шлепает губами, издавая междометия, направляюсь внутрь кабинета. Мокрицкая, бубня, семенит сзади: - Сколько хотите. Кто тысячу дает, некоторые меньше. Остановившись возле кресла у стены, бросаю в него портфель, куртку, снимаю с плеча сумку, залезая внутрь: - Сейчас, подожди. Вытащив кошелек, откладываю сумку туда же в кресло. Порывшись в отделениях бумажника, удается выловить три тысячных бумажки, и я их протягиваю Эльвире: - На! - Ух, ты! Здесь в пору сама..., замуж выходи… Хе-хе-хе! - Эльвир, когда ты будешь замуж выходить, я все пять дам. Склонившись к креслу, убираю кошелек назад в сумку. - Вот это стимул! Кстати, Маргарита Александровна, я вам сейчас принесу открыточку, подпишете? Что-то не хочется. Написать легко и сходу могу только матом. Сложив руки на груди, удивленно смотрю на Эльвиру: - Я? - Конечно, вы же главный редактор! Напишете там пару пожеланий… Чиркнете… Молодым будет приятно. Вот, кобра... Она преданно смотрит мне глаза, но очевидно все ее действия исключительно из вредности и стервозности. Смерив Мокрицкую понимающим взглядом, гордо вскидываю голову: - Молодым говоришь? - Ага. - Ну, неси. Мокрицкая вприпрыжку бросается прочь: - Все, сейчас! Удрученно иду к окну и смотрю сквозь жалюзи на снующий снаружи город. Тоска…. *** День ползет к полудню… Прихватив эскизы Любимовой, отправляюсь прогуляться по редакции - сначала хочу занести ей рисунки с моими ценными указаниями, а потом, уединившись на кухне, спокойно попить кофе. А может быть вообще пойти пообедать. Возле кабинета Калугина приходится остановиться - Андрей окликает меня изнутри, а потом выходит в холл: - Марго, подожди. Вопросительно смотрю на него, и он добавляет. - Ты что-то хотела у меня спросить. Невесело усмехаюсь - очень хотела… И наверно еще хочу. Но не здесь и не сейчас. Только ты ж, наверняка, что-то по работе имеешь в виду, а? А у меня, понимаешь, память девичья: - М-м-м… Когда? - Ну, утром в лифте, когда мы ехали. Ты интересовалась, сильно ли я занят. А-а-а… Он помнит! Внутренне собравшись, киваю: - Д-д-да… Знаешь, мне кажется нам… Со стороны коридора появляется Наташа, активная и громкая, и сразу направляется в нашу сторону, заставляя замолчать: - Андрюш, можно тебя на секундочку! И, не оглядываясь, топает прямо в кабинет Калугина. Андрей кивает мне, извиняясь, и покорно идет следом за ней. Вот и поговорили… Помявшись на месте, смотрю по сторонам, ловя любопытные взгляды, а потом, с унылым вздохом, возвращаюсь назад, к себе в кабинет - все желание попить-поесть пропадает. В душе полная безнадега – Егорова пасет Андрея непрерывно и будет пасти до последней минуты, до самолета, не даст ни словом перемолвиться, ни проститься по-человечески. Взяв мобильник со стола, набираю Сомову – кому еще поплакаться, кроме лучшей подруги. Убитым голосом приветствую ее: - Алло. - Да, Марго. Горько вздыхаю, словно больная корова: - Ань, они в пятницу улетают. - Кто? - Андрей с Наташей. - И что? Лучшая подруга, увы, опять не в настроении. Помолчав, выдавливаю из себя: - Мне плохо. - Ну, а я-то тебе, чем могу помочь? Слушай, давай я тебе попозже перезвоню, ладно? Походу, ей не до меня. Ее роман в разгаре и я только мешаюсь со своим нытьем: - Ты сейчас с Наумычем, да? - Ну, допустим… А что с того? - Ничего, извини. Я уже научена горьким опытом - когда Сомова с мужиком, ей до фонаря все проблемы Марго, да и сама я тоже. Поэтому не выступаю, молча захлопываю крышку мобильника. Вот и Аньке я не нужна… И Андрею не нужна… Мутант и урод… В носу становится мокро и я хлюпаю им, боясь разреветься. Рука тянется к лицу, потереть глаза... Опомнившись, лишь провожу тыльной стороной по щеке и поправляю волосы - не хватало еще размазать туш по морде: - Так, спокойно Ребров. Кладу мобильник на стол: - Мужики не плачут! Чувствую, как слезы все равно подступают комом к горлу. Всплеснув руками, прячу лицо в ладонях и отворачиваюсь к окну: - Хотя, где ты здесь мужиков увидела?! И всхлипывая, все же тихонько реву. ***- До вечера пытаюсь нагрузить себя всякой ерундой и убить время. Идти ни на какое празднество я не собираюсь, но и домой не ухожу. Даже не знаю, что меня удерживает… Надежда? Но ее нет. Возможность лишний раз увидеть Андрея? Но он все время с Наташей и от их радостного вида мне только хуже. За дверью кабинета, в холле, все шумнее – народ кучкуется, и потихоньку сваливает в «Дедлайн» праздновать помолвку. Слышится чей-то смех, и я ошалело выскакиваю наружу. Нет, не Андрей... Это Антон с Валиком, что-то обсуждают и хихикают. Оба уже с портфелями в руках, видимо готовые к старту. Стою на пороге, безвольно опустив руки вниз – вот, всем весело, а мне опять муторно и хочется плакать. Зимовский оборачивается и радостно окликает: - О, Маргарита Александровна! Надеюсь, мы вас сегодня увидим в баре? Мозг переключается, и я привычно внутренне собираюсь. Сложив руки на груди, иду к парочке - полаяться что ли с кем-нибудь из них… Отвлечься… - Угу…. После рюмочки абсента Антон Владимирович, вы увидите, кого захотите. Даже Элвиса Пресли! Нет, не буду людям портить настроение. Пусть радуются жизни. Сорвавшись с места, спешу уйти от мужиков подальше… Все равно куда… Да хоть в туалет! Сбоку слышится окрик Мокрицкой: - Марго! Остановившись, кручу головой, стараясь понять, откуда голос. Антон с Валиком как раз проходят у меня за спиной к лифту, и я слышу, видимо в мой адрес: – Ты знаешь Валентин, мне иногда кажется, что не всем женщинам идет чувство юмора. Оглянувшись на них, провожаю критическим взглядом – знаю я ваш юмор и в лоб, и за глаза... Эльвира как раз подходит ко мне, когда оба юмориста начинают смеяться и хрюкать. Мокрицкая, комментируя, корчит им вслед кислую рожу: - Дураки… А ты чего не идешь вниз? Полностью согласна с предыдущим оратором. Жду, что она еще скажет – зачем-то окликала же? - Я иду… Позже. Мне надо пару звонков сделать. - А, понятно. Она смотрит на меня в упор: - Маргарита Александровна, какой все-таки Калугин молодец, а? Не пойму о чем это она. Молчу и жду, когда перейдет к делу. Но Эльвира выжидающе смотрит на меня, и я переспрашиваю: - В каком смысле? - Во всех! Такой шанс не проморгал! Я лично за него очень рада... А вы? Вот, стерва! Ведь специально остановила, чтобы гадость сказать. Срываюсь: - А у меня по этому поводу сегодня дома салют! Развернувшись на сто восемьдесят градусов и взметнув волосьями, ухожу к себе в кабинет. *** Спустя час в редакции темно и пусто. Пока внизу празднуют и веселятся, совершенно опустошенная сижу у себя в полутемном кабинете, освещенном лишь настольной лампой. Откинувшись на спинку кресла, пустыми мокрыми глазами таращусь на свой телефон, который все трезвонит и трезвонит. Он лежит на столе, только протянуть руку. Кто-то, на другом конце, очень настойчив и никак не угомонится. Ну, не хочу я разговаривать! Даже если это Сомова… Нагулялась, поди, и теперь ждет с ужином. Уговариваю мобилу заткнуться: - Неправильно набран код города... Никого нет дома…. Что непонятного? Звонки продолжаются и я сдаюсь - хлопнув ладонью по подлокотнику, сажусь прямо: - Что за люди! Взяв мобильник в руки, открываю крышку и, выбравшись из-за стола, раздраженно рявкая настырному абоненту: - Алло! - Алло! Но в ответ слышен тонкий девичий голосок: - Марго, привет, это Алиса. Моя злость сразу уходит и настроение успокаивается. Вот человечек, который помнит обо мне, любит меня: - Ой, принцесса моя, привет! Как твои дела? Голос маленькой подружки невесел: - Так себе. - А почему «так себе»? - Я вообще-то звоню попрощаться. Да, солнышко, ты уедешь и тоже скоро забудешь о Марго. Зачем-то переспрашиваю: - А-а-а… Вы что уезжаете? - Да и мне очень грустно. Вот и ребенку грустно, как и мне. Только папаше твоему до этого нет никакого дела: - А почему тебе грустно? - Потому что я буду очень скучать по тебе. Я всегда хотела, чтобы ты была моей новой мамой! Господи, что она говорит… У меня слезами сердце обливается: - Ну, вот видишь, как в жизни бывает. Пальцами зажимаю хлюпающий нос, глаза сами собой наполняются влагой… Пытаюсь отвлечься, судорожно поправляя волосы и таращась на огонь настольной лампы. Как же, все-таки, несправедлив мир! Как бы это было здорово, если бы Андрей любил меня, а не Наташу! И я бы сейчас не ревела, и Алиса радовалась бы и смеялась, глядя на нас. Девочка прерывает мои грустные мысли: - Я понимаю, я уже взрослая, я все делаю, как ты меня научила. Славная малышка. Грустно улыбаюсь ее словам: - В смысле? - Я с Наташей не ругаюсь. И знаешь, что я тебе хочу сказать? - Что, моя родная? - Очень жаль, что ты не любишь моего папу! Если бы ты любила его, он бы никогда не уехал! Я не могу слушать такие слова… Мне больно от них! Не могу вымолвить в ответ ни слова и безвольно опускаю руку с телефоном, бездумно глядя в пространство…. Неужели это правда? А я так и не смогла сделать шаг Андрею навстречу, не смогла сказать в лицо, как люблю его, не смогла подтолкнуть к себе… Господи, ну почему так невозможно трудно преодолеть себя и свое прошлое? Три месяца прошло… Нет, три с половиной. Много это или мало? Наверно очень мало, чтобы окончательно принять себя женщиной, мало в сравнении с тридцатью пятью годами мужской жизни. И очень много, когда душа каждый день болит и рвется к любимому… Да, Андрей тоже никогда прямо не говорил про свою любовь, ходил вокруг да около, но ведь и я не позволяла! Тогда тем более нужно было помочь ему! Но… Всего за три с половиной месяца бабской жизни, былая решительность и гонор Игоря Реброва превратились в трусость, неуверенность и сопли! Да я просто вела себя с Андреем, как закомплексованная девица, как трусиха! Надо было все ему сказать, вообще все рассказать и пусть бы сам решал - он же мужчина! Теперь уже ничего не исправить… Теперь пожинай плоды и реви…. Прикрываю ладонью глаза. Тяжело вздохнув, приглаживаю свободной рукой волосы, а потом безвольно роняю ее на колени. *** Мои самобичевания позволяют собрать воедино остатки духа, укрепить его. Что толку сидеть одной в темноте и реветь? Лучше пойти туда, где народ, где Андрей, туда, где веселье и музыка, где можно напиться и сказать друг другу последнее «прощай!». Спускаюсь вниз в «Дедлайн», как раз к моменту, когда Эльвира заканчивает свою торжественную речь и вручает жениху с невестой конверт с деньгами. Пока протискиваюсь сквозь толпу сотрудников, кто–то сует мне в руки букет желтых роз, кажется Валик, и я с ними оказываюсь перед накрытым столом, заставленным фужерами, бутылками, светящимися фонарями под старину. Вдоль стола выстроились Зимовский, Эльвира, втиснувшаяся между Калугиным и Наташей, Каролина, Людмила, Галя, прочий народ. Где-то за их спинами маячит Наумыч. Стою с дурацкими цветами совершенно не у дел, и это не прибавляет моему виду жизнерадостности. Равнодушно наблюдаю, как под крики «Браво!» Зимовского, Эльвира расцеловывает Андрея в обе щеки. Наташа оглядывает присутствующих и, заметив меня с цветами, бодро объявляет: - Ну что, дирекция приказала танцевать значит надо выполнять! Народ рассасывается в стороны, а я, поджав губы и хмыкнув, киваю - даже к лучшему, что мне не пришлось их поздравлять и вручать цветы. Егорова устремляется в толпу: - Андрюш, догоняй! Но того тормозит Антон: - Андрюх, ну что, держи краба. Поздравляю! Отложив букет куда-то в сторону, поднимаю со стола рюмку с вискарем и, вдыхая запах крепкого алкоголя, наблюдаю со стороны, как они по-братски жмут друг другу руки. - Спасибо. Грустно усмехаюсь своим мыслям - помолвка, отъезд, суета … Теперь Калуге не возбраняется дружить со всеми подряд, даже с таким уродом, как Зимовский. Расставания сближают и прощают любые обиды… Наверно и я, и Андрей, тоже скоро забудем свои размолвки, останутся только воспоминания... Мысли все бросить и уехать на край света, где не будет мыслей о Калугине, Егоровой, Зимовском, возвращаются ко мне снова. Антон продолжает развлекать жениха стандартными шутками: - А ты знаешь, какая настольная книга у женатиков? Калугин качает головой: - Нет, не знаю. - Жалобная, хэ…Ха-ха-а - Спасибо. Калугин уходит вслед за невестой, и я, так и не выпив, провожаю его взглядом. Может быть, сегодня, я вижу его в последний раз… И потом он исчезнет из моей жизни навсегда! И каждый день, когда я буду проходить мимо его кабинета, я буду испытывать боль, занозу в сердце... Ну, а сейчас… Стоять колом у стола – лишь привлекать нездоровое любопытство окружающих. Часть народа уже танцует, кто-то бродит с рюмками по залу, кучкуясь и выпивая. Прихватив рюмку, пробираюсь между стоящими, танцующими и пританцовывающими, пристраиваясь в сторонке, возле какой-то колонны и оттуда наблюдаю за счастливой мирской суетой. Время от времени среди танцующих мелькает Калугин, ярким пятном проблескивает Наташа. Вот он о чем-то говорит с ней, они тянутся друг к другу и целуются… Потом он исчезает из поля зрения… Допив свой виски, ставлю пустую рюмку на поднос прошмыгивающему официанту, и тут же беру новую полную, с водкой. Снова отступив на прежнее место, задумчиво пялюсь на фонарики на столе… Капец – пью, пью, а веселей не становится. Хотя в голове уже шумит. Неожиданно из темноты и огней возникает Андрей и встает прямо передо мной: - Ну, привет. Это так неожиданно, что я переминаюсь с ноги на ногу прежде, чем ответить: - Привет. - Что делаешь? Может быть, это наш последний разговор. Но в голове вдруг становится пусто и гулко. Столько можно было сказать, но не о чем разговаривать… Я для него уже перевернутая страница, привет из прошлого… У него впереди - новая жизнь, новая работа, новые люди. Чуть пожав плечами, показываю рюмку: - Да вот, решила выпить. Калугин все время крутит головой по сторонам и не смотрит на меня. Ну, да, понимаю - дежурный подход хозяина торжества к очередному гостю. Поджав губы, Андрей интересуется: - М-м-м… Что пьем? Наклоняю свою емкость в сторону Калугина - на посмотри, понюхай. Тот удивленно хмыкает: - Фу-у-ух, не слабо. Потому что ничего другое не берет. Только так можно немного отключиться от той тяжести, что давит внутри. «Если бы ты любила моего папу, он бы никогда не уехал!». Наивный ребенок. У меня рвется сердце, так я люблю Андрея… Но разум противится, протестует... От вина мне только сильней хочется реветь, а впадать в истерику на таком жизнеутверждающем событии мне совсем не хочется. Грустно киваю: - Ну да, водка крепкий напиток. Наконец, его глаза останавливаются на моем лице: - Ну, а почему здесь? В смысле? Вопрос на вопрос: - Ну, а где мне быть? Андрей складывает губы в скептическую гримасу, морщит лоб и оглядывается на танцующих: - Ну, не знаю, там, где все. А-а-а…, общаться с народом, бухать совместно… Настроения нет, там где все. Опять выслушивать какой Калугин молодец, и как удачно выудил выигрышный билет: - Да, нет. Я так… Решила одна... Постоять, подумать. Он вдруг перестает крутиться и внимательно смотрит на меня: - Подумать о чем? Гляжу ему в глаза… Что изменят мои слова о любви сейчас, когда вы с Егоровой почти муж и жена и сидите на чемоданах? Ничего… "Ты же не бросишь свою невесту"... Ничего мои признания вызвать не могут, кроме жалости и неудобства… Помолчав, роняю: - Ты думаешь, это сейчас важно? Наверно, он так не думает - опять отворачивается, мотая головой по сторонам: - М-м-м… Марго. Грустно смотрю на него – ну что ж, давай прощаться, ты же для этого подошел? - Что? Он, то открывает рот, то закрывает, будто собираясь с духом: - Ты удивительная женщина. Грустно усмехнувшись, опускаю больной взгляд блестящих глаз. Удивительная женщина, во всех смыслах…. Но выбрал ты не меня... Он вдруг снова смотрит мне в глаза и произносит четко и твердо: - Я тебя люблю! Господи, я столько ждала этих слов, что не могу поверить в их реальность. Мои глаза распахиваются, словно два огромных окна – я смотрю на него, впитывая каждую черточку, каждую складочку… Он шутит? Этого не может быть! А как же помолвка? Зачем? Смотрю неверяще на Андрея, и он снова повторяет: - Люблю. Залпом выпиваю содержимое стопки. Все! Мосты сожжены - я должна, наконец, сказать в ответ также твердо и четко, что люблю его. Прочь все мысли, говори сердцем, а не мозгами! Не молчи, курица! Горькая жидкость сбивает дыхание, и я склонив голову, утыкаюсь переносицей в свой кулачок. Секунды бегут. Белый лак на ногтях мутно отсвечивает в свете ламп. Потом поднимаю голову, глубоко набрав воздух в легкие. Сейчас или никогда! Я словно рыба открываю рот, но Андрей вдруг начинает суетиться и прятать глаза: - Ну, все, извини... Я понял, мне пора. Я сбиваюсь… Нет, так нельзя! - Андрей! Руки автоматически тянутся пригладить непослушный локон. Надо решиться и сказать! Калугин торопит: - Да… Ну, ну! - Ты знаешь… В голове крутится и крутится: «Извини, мне пора… Извини, мне пора… Извини, мне пора»… Как приговор… Смотрю на него и никак не могу заставить себя произнести заветное слово «люблю». Тысячу раз говорил его женщинам, но сказать мужчине?! Тридцать пять лет меня воспитывали, что слово «толерантность» не для меня. Это уже впиталось в кровь - мужчина может, говорить люблю, только женщине! С трудом выдавливаю из себя: - Ты…, тоже… Мне всегда нравился. Он смотрит на меня странным взглядом, а потом кивает: - Счастливо. И уходит… Значит, все?... Он уходит… Я оглушена… Я несчастная уродина… Он сказал, что любит меня, а я ему так и не ответила… Это была последняя возможность и я не воспользовалась ею. Убито шепчу: - Счастливо. Иду к столу, чтобы набулькать из графина полную стопку водяры. Вздохнув, залпом осушаю ее и ставлю на стол. Здесь, на празднике, мне делать больше нечего. В моих ушах еще звучит голос Андрея: «Я люблю тебя»… Я упустила свой главный шанс на счастье.