Часть 1

Общение с Хисокой напоминает Гону знакомство с Коном. Что-то общее есть между ним и зверем, диким и жутким. Непредсказуемое поведение, опасность оказаться задетым каждым ударом, каждым словом… Хисока, и любой дикий зверь, не принадлежит никому; поэтому Куроро и «Пауки» неспособны его удержать. Это даже не удивляет, но Гону всегда любопытно — неужели нет ничего такого, что способно укротить подобного человека? Какая-то привязанность, симпатия… Он знает, что Хисоке вроде как нравится та девушка из Редана, с нэн-нитями, потому что они смешно ругаются и огрызаются (сам видел, пока сидел в плену на базе), но этого явно недостаточно, если он так легко прощается с фальшивой татуировкой и принадлежностью к группе. Выходит, Хисока принадлежит лишь себе? Он любит сидеть повыше. Изредка отвечать на зов. Подпускает к себе лишь тогда, когда хочет этого сам. Из всего вышеперечисленного Гон делает один ужасающий вывод: либо Хисока намеренно отсекает от себя любые намеки на привязанность, разумно полагая, что ему может это аукнуться (по разным причинам, включающим в себя не только потенциальный шантаж, но и надобность думать за двоих), либо же… Он кот. Пока что второй вариант кажется наиболее реальным, судя по наблюдениям Гона. О, у него есть время для наблюдений! Две недели подготовки к решающему сражению с Рэйзором на Острове Жадности — вагон и маленькая тележка. Собранной команде приходится ночевать рядом, чтобы каждую секунду проводить с пользой. Конечно же Гон и Киллуа, в силу своей юности, несколько неусидчивы, а потому порой тратят время даром; и если его лучший друг сматывается в Масадору ради особых сладостей, которые можно купить только раз в неделю, то сам Гон предпочитает играть в охотника за дикими животными, где одним из таковых выступает Хисока. Тот отчего-то не замечает за собой слежки. Это странно, но Гон полагает, что он просто не слишком настроен на командную работу, а потому погружается в собственные мысли. Командная работа и Хисока — вещи несовместимые. Факт. Удивительно, что он вообще соглашается. Гон, когда они с Киллуа видят его во всей красе (буквально) прямо в центре озера, уверен: Хисока только посмеется, но откажется под каким угодно предлогом. Будет даже трудно его осудить! Но он так быстро дает согласие, что Гон теряется… Может, все дело в очаровании Биски? Гон видит — только дурак не заметит — что она к нему неровно дышит. Хисока же купается в лучах славы на Небесной Арене, может, скучает по этому ощущению, а потому идет с ними? Хотя Гону кажется — вряд ли. В один момент ему так любопытно, что он плюет на все предостережения Киллуа и идет прямо к Хисоке. День в тот момент подходит к концу; Цезугерра и остальные отдыхают после дневной тренировки. Хисока — не исключение, он отходит к одному из многочисленных мелких озерец, где явно смывает с себя усталость, в этот раз, к счастью, единственным отсутствующим элементом одежды у него остается рубашка. Гон хочет поговорить наедине; поэтому он тщательно осматривает ближайшие кусты на наличие пускающей слюни от счастья Биски, и только потом подходит. Когда Хисока к нему оборачивается, на нем ни грамма косметики. Вот он, настоящий. Тело Аполлона, лицо Афродиты. Тебе, Гон, до такого только идти и идти. Пожалуй, в этом смысле Гону Хисока очень нравится: как эталон, на который можно равняться. Несомненно, он — огромный дурила, потому что ведет себя глупо порой и слишком часто рискует, плюс шутки у него просто ужас полный, но это можно и отсечь. Если Хисока становится таким — настоящим диким зверем и идеалом, на которые некоторые люди могут молиться (не только как Биски) — то, значит, он очень упертый и усердный. А это очень даже хорошая черта! Он улыбается краешком рта, когда видит хмурое лицо Гона. — Что-то случилось? — Хисока… — выдержав солидную паузу, Гон, наконец, роняет: — Зачем ты тут? — Ты меня позвал, разве нет? Ну… то есть да! Но не об этом речь! — Почему ты согласился! — он сердито хмурит брови. — Ты же ни с кем просто так не… э… не делаешь вещи! Как это еще обозвать? Хисоку вопрос явно озадачивает; он аж выпрямляется и смотрит на Гона изумленно, будто очередной искренний вопрос в лоб его вновь ставит в тупик. Ну, честность — довольно простое оружие, и Гон умеет им пользоваться. Работает на все сто против каждого, даже «Пауки» не устоят. Он вскидывает голову кверху, почесывая подбородок, и Гон наблюдает за тем, как медленно капельки с мокрых волос скатываются ниже, на оголенные плечи. Без яркого образа он тоже выглядит честнее. Гону удается найти момент, когда искренний ответ от Хисоки получить проще всего — он не сумеет спрятаться за гримом и фальшивыми улыбками! — Мне очень скучно… Я же говорил. Я ищу Редан. — И просто так потратил две недели?! Аргументация явно не в пользу Хисоки, и тот хмурит тонкие брови. Самое смешное, тогда — до тех пор, пока ему не рассказывает Киллуа — Гон еще не знает, почему Хисока на самом деле соглашается. Но даже после раскрытия этого секрета легче не становится. Ну, действительно, нэн-экзорцист. Знай Гон заранее об этом, он бы ничуть не изменил свой вопрос, потому что согласие Хисоки отправиться именно с Гоном никак не следствие его истинной цели. Сто процентов, позови его кто-то другой, Хисока бы отклонил предложение, намекнув что-то на собственные таинственные мотивы… Но когда его приглашает Гон — устами Биски, но, очевидно, от кого исходит запрос на самом деле — он дает согласие. И даже позволяет Гону так нагло объяснять правила игры, где тот буквально тычет Хисоку картами в лицо. Получается, Хисока соглашается из-за… — Просто меня позвал ты, — жмет тот плечами. — Вот и все. Вот и все. Гон озадаченно хмурится. — Говоришь, будто это какое-то особенное предложение. — Разве нет? — Хисока насмешливо фыркает. — Ты всегда лезешь в самое пекло. Смотреть за тобой просто невероятно интересно. — Да ладно! По сравнению с тем, что ты делаешь обычно, наша игра — так, пустяк. — Может и пустяк, — не отрицает он. — Но мне подумалось, что так будет веселее. И я не ошибся. Гон по-собачьи склоняет голову набок. — Откуда ты знаешь? Мы еще не играли! — Интуиция, Гон… Доверяй ей. Он отходит от озерца и, закидывая майку на плечо, направляется обратно к лагерю. У Биски, кажется, будет праздник. Гон наблюдает за ним, за этой неторопливой походкой, и, видя, как улыбается Хисока — лживо, словно лисица — размышляет о том, сколько сказанного было правдой. Оборачивается вслед, и, прежде чем Хисока окончательно теряется среди зарослей, окрикивает его: — А что тебе еще говорит твоя интуиция? Тот медлит на секунду, затем оборачивается. В золотых глазах пляшут огоньки. Это тот Хисока, которого Гон хорошо знает — который спрашивает загадку о том, когда была присоединена «Жвачка» во время боя на Арене, а потом врет Куроро и остальным про Курапику и все, что связано с историей его мести. Хисока никогда не рассказывает правду, но отчего-то Гону думается, что сейчас, именно сейчас, он услышит истину. А потому вслушивается… — Что мне будет крайне интересно последовать за тобой. Лукавая улыбка напоследок, и, следом, Хисока окончательно скрывается в листве. Гон остается наедине со своими мыслями. Он ощущает себя матадором, стоящим перед самым страшным быком, но знающим, как уйти от острых рогов. Словно дрессировщик самых опасных львов. Хисока не подчиняется никому, принадлежит лишь себе, и голоса, которым он верен, лишь его — но именно они и говорят ему идти за Гоном, даже если это простая игра на Острове Жадности, соревнования в спорте. Ощущать такую власть над кем-то, особенно над Хисокой — непозволительная роскошь, и Гон пытается распробовать это ощущение как можно лучше, чтобы запомнить навсегда. Не факт, что когда-либо ему выдастся ощутить нечто подобное во второй раз… Интуиция Хисоки, словно он сам, была крайне непредсказуема. Но Гон рад, что сегодня ему удалось приручить дикого зверя. На устах у него мелькает довольная ухмылка, и он стремится следом, размышляя, что они будут делать завтра. Ведь Хисока наверняка согласится; просто потому, что сам он так чувствует. Просто потому, что угодил в ловушку, которой по какой-то причине стал сам Гон. Харизма, влияние… Или искренность… Кто знал, что было ответом? Самому Гону было плевать. Он просто был рад, что увидел и эту сторону дикого зверя.