1, собственно.

**** Он видел его только по праздникам. Или по знаменательным, истинным событиям, которые затрагивали или хотя бы пытались привлечь к себе внимание Верхушки. Павитр любил даже меньшее упоминание таких событий. Быть может, дело было в его молодизне, может быть – в его.. Необычности. Он отчаянно не понимал их смысла, но уже свыкался с их проведением. Но показываться на глаза было лучше, чем не показываться и сидеть в своём Районе, как мышь в ловушке Бездельника. Тем более, только там он видел его. Костёр потрескивал. Заброшенное всеми временами место, казалось, тут же упадёт, тут же рухнет ко всем чертям и чертовщинам к предательству всех Пауков, что здесь находились. С чёрта с два, их здесь было много. Павитр мельком обвёл всех взглядом, мельком прислушался к разговорам и тяжело вздохнул. Он не хотел находиться здесь. Тут было грязно, лаконично, разрисовано моралистическими надписями на стенах и душе. Пахло дурно – кто-то умудрился всё же, наплевав на нормы и запреты, бросить мясо в костёр. Пави вздохнул снова, шерпанул ногой по полу. Как он вообще тут оказался...? Полный вопрос, правомерный и полностью исчерпывающий себя. Парень (довольно молодой, не искушённый неожиданной судьбой и запретами ХХ) задавал его себе всё чаще. Всё опаснее было чуть не произнести его вслух, касаясь потолка своими мыслями и падая на головы всем присутствующим Чутьём Паука. Они могли чуять – он это знал. — БООГИ, очередной роскошный день. Петруша звонко клацает по парте браслетом с золотыми вставками, проводит пальцем по странице и натыкается на невероятную "s". Скорость? — Ты посмотри, Витюш! - Пётр ещё раз проводит пальцем по странице, медленно обугревая её взглядом уставших изумрудных глаз. — Вот же доказательства. Всего лишь скорость. Через интеграл и производную. Немного логарифмов и.. Переменных, и мы получаем обыкновенную формулу. — Нее-ет, Петь! - Парень напротив наклоняется вперёд, клотко стукается лбом об стол и издаёт стон умирающей чайки с привкусом страданий студента Медицинского, у которого в курс затесалась Физика. — Не понимаю. Не понимаю! Зачем мне это? Хочешь, я рану тебе зашью? — Витя! - Пётр смеётся, хлопает друга по плечу и раздаётся теплотой в стороны. — Не нужно мою рану зашивать, у меня их нет, слава Богу. Да я и сам могу её зашить. Мы в одной группе, ты... Витя сам уже смирился со своей судьбою, медленно перевернулся на парте и уступил свои думы белоснежному, в катышках, потолку. Он завлекал его внимание явно больше Физики. — Почему у нас потолок в катышках? — Я... С улицы принёсся воздух, скатал непутёвую краску, на которую не все из нашей группы сдали деньги. — Занятно! - Витя хохотнул. — А с какоо-ой скоростью он их сюда принёс? Учебник Физики, сопровождаемый аккуратным руками Петра, перешёл на лицо Витька. А потом полетел на пол. — Производная от "цэ", умноженная на интеграл "а", и всё это разделить на "пошёл нахуй"! — Витя, етить колотить! Мы в учебном заведении! — Праб-хахавх! - Засмеялся Виктор, отшивая учебник ещё дальше в сторону. Петя ухмыльнулся, посмеявшись в нос. У его друга всегда был такой смех. Непонятное "Праб!" в начале почти каждой эмоции имело.. Непонятно какие корни. По байкам, взялось оно на похоронах прабабки, когда ещё мелкий Витя был очень этим впечатлён. Тем не менее, особенностью это было и особенностью оставалось. Причём довольно крутой и свойской. — Ладно, Петруня! Если я выучу эту твою херь, пойдёшь со мной на тренировку? Как всегда – в Двадцать на площадке около моего дома. Пётр вздохнул. — Пойду. -— Павитр отшатнулся в сторону от своих мыслей, пререкаясь и пытаясь понять, что только что произошло. Два Паука нежданно-негаданно зашипели друг на друга на Клыках, пустили в ход руки. Павитр в панике сжал в карманах Накогтники, помаячил взглядом по сторонам в поисках немой защиты. Коей тут не наблюдалось с тех пор, как он наступил хоть один раз. Можно было попросить Гвен. Но она всегда приходила поздно. Да и считала ли она его своим Близким? Время могло показать, а оно лишь тянулось и медлило, как невероятно длинный зажаренный на том же костре уж. Невероятно. Паук Поболбше (жесть Паук Поболбше и Паук Поменбше.. Автор извиняется) накатил на них, маякнул Золотом, да скрылся за поворотом. Первые два Паука заставили себя шикнуть друг на друга ещё раз, после чего разошлись и сели вновь на разных концах комнаты, сопровождаемые гнилыми взглядами. Нагоктники не пригодились, вновь тихо уселись в углу кармана. Холодало. — Мускулы Петра сжались, напряглись в последний раз. Подбородок коснулся прохладной железной балки, турник как будто прогибался под его руками. Произошёл ещё один миг – и его ноги коснулись прохладной и пыльной земли. Бинт на ступнях износился. Давно пора было поменять его. — Тридцать! - Гордо прошествовал Виктор, бросил свою руку на плечи Петра, радостно потрясся. — Холодно, - не радостно. Потемнело уже довольно хорошо. Петруня-то имел хорошее зрение, которое не поддавалось сверстническим показаниям. Иногда казалось, что в этом плане он точно выиграл лотерею. А вот Витя щурился, медленно промакивал холодноватый вечерний воздух своим взглядом, давая понять, что пора расходиться. Пётр знал и этот взгляд. Тяжело вздохнул. — Мы... — Отличный конец! - Перебил его друг. - Мышцы медленно останавливаются, а не резко. — В точку. Ты всегда это говоришь. Петруша снова вздохнул, снова улыбнулся. — Ну, иди, - Витя поправил футболку, медленно убрал волосы с лица и кивнул в сторону. Его глаз как-то мелькнула в сумерках. — Иль проводить? — Не надо. Ночь окутала простотой. Два парня хлопнулись руками, проводились взглядом до первого поворота. Идти действительно было не так долго, скорее муторно да не престижно – в темноте да невежестве шляться, представляясь самому себе самым сильным. Мыслей, как таковых, не было. Было лишь бесчестная, мягко тянувшаяся жвачка дум, которая растягивается каждый раз в этом месте. Такая неприятная жвачка, как будто потерявшая вкус. Даже по завету нестареющей даже сейчас Мейбл её нельзя было изменить на другую новую, более вкусную. Так и неслась необдуманная разумом мысль – даже скорее просто, чтоб заполнить пустоту в голове. Нужно вернуть медитацию в привычку. Слоны. Краски. Как они такие большие? А когда они умирают - как их из цирка выносят? А хоронят? Слоны. Обезьяны. Тепло. Сентябрь. Двадцать четвёртое. Куртка. Холод. Обувь. Скорость. Парни в подворотне. Пётр резко замер на полушаге. Через эту арку шёл самый простой и действенный путь к его дому. Он наклонился к часам. Жестяной шар на шее цокнул, медленно открылся. По воздуху пронеслось тихое, степенное тиканье, заставляющее как будто ожидать что-то. Петрушка хлопнул пальцами. Часы закрылись. Половина одиннадцатого. Он уже опаздывает на полчаса. Тётя Мария, разумеется, не будет ругать, но ему не хочется её расстраивать. А он уже. Обойти арку – задержаться ещё на полчаса. Пройти вперёд – подвергнуться неприятному риску. Как будто выкачать сок из самого себя. Поставить монету на ребро. А шанс, что его поставят на ребро – ровно такой же, что не поставят. Как ещё и на зло, парни замолкли, когда он ступил своей холоднющей ступой на холодный камень внутри арки. Они как будто проводили испытание между собой, как будто не хотели смотреть на Петра, а лишь оценивали, делали вид, что он им чрезвычайно интересен. Он, быть может, появился в самый решающий для них момент – когда никто не ожидал, но все надеялись. Напряжение возникло в воздухе. Отдало в уши, заползло шумевшим червяком в голову, поставило печать и медленно-медленно, как бриз, как грязь и как смерть заползло в голову. Казалось, одно лишь неаккуратное действие может всё испортить. Не помня себя, Пётр оказался рядом с ними. Тишина была дополнением бутерброда, она будто тошнила и рвала, в неё как будто запихивали борщевик и тушёный лук, а она не любила и не хотела. Давай, мой мальчик. Половины арки уже как не было. — Вот. Сердце внезапно пропустило удар, упало в пятки и затрепетало бешено и одновременно бесчинно, как в рассказе Толстого "После бала". Оно защемило Маяковским, покрасилось в красный Есенина, мягко выбилось и снова вернулось в тело. — Даже этот будет лучше Бродвея. Беги! Кто будет лучше Бродвея? Он??! Что хотят эти подпольные любители литературы? Пошли к чёрту, к матушке, к бабушке, нахуй! Как будто пол полностью пропал, Петруша, составив в горку всю свою представительность, бросился вперёд. Не помнит он ни свою голову, ни свои чёрные потрясающие волосы, свалившиеся на левый бок головы. Он мог защититься, несомненно. Не зря же занимался, пускай и пешком на детской площадке. Он был не худ, он мог врезать по глазам, но явно – и всегда – хотел избежать этого. И пусть эти прекрасные подворовные люди сочтут его трусом – пусть. Нужно было улепетывать так, что тряслись, подавая земле, твои пятки, и пятки твоих пяток. Да так – чтоб только они и были. Всё существо перенеслось в стопы, пружинящие от земли, как от беспокойного утреннего матраса. Сердце затрепетало орлом в клетке, мягко вырвалось наружу, будто лелеяло о... — Стоо-ой, дорогуша! БЛЯТЬ. Ёбаный нахуй сук. Пётр развернулся. Точнее нет, его развернули. Стиснули напрасно кость плеча, резко оттопырили, провели грязным пальцем по белоснежной рубашке. Петруша схватился за нападающих, чужое запястье обожгло скрывающимися шипами. Первый взвизгнул то ли от неожиданности, то ли от боли. Шипы были явно не декоративные. Больше шока, чем более. Тем не менее, он замер, ошарашенно уставился на внезапно появившихся. — Ахагрх¡! Слышал о Пауках, парень? — Да кто ж в этом райончике, Чих, о нас не слышал. — Ещё и имя какое дали – Павитр. Ещё и сокращение какое – Пав. Как лапа. Витр смущённо крутанул головой, кидая ненужные свободные мысли в костёр. Это всё не поддавалось логике и хоть какому-то здравому смыслу. Он лишь знал то, что тут так принято и что по-другому у этих.. странных и заносчивых людей не получается. Некоторые чрезвычайные новоиспечённые друзья умудрялись играть над "Лапой". Из их уст это звучало чрезвычайно подозрительно и спектулёзно, как просроченное молоко на явно заржавевшем кофе. Они умудрялись находить себе собеседников поменьше (а, зная рост Павитра, это было не так сложно) и, силой или словом прижимая их к одной из четырёх вечно обшарпанных стен, гадко произносить заветное приторно-сладкое слово, а после – целовать в шею под приглушённый, будто гиеновский смех. Это было не описать словами насколько гадко. Но они были выше — значит, автоматом значимее. Значит, по делу главнее. Приходилось отпускать фразы, медленно поднимать взгляд и невозможно дрожать. Пусть чувствуют превосходство. Он так и продолжал ждать его, медленно прикидывая рисунки на стенах и соотнеся их с пляшущим огнём. Он был выше его. Но руки его были очень тёмными. Как горячий шоколад. — На цвет он был, как горячий шоколад. И, даже, кажется, пах точно так же. Тем не менее, вокруг точно стоял терпкий, как будто придиристый запах благовоний с каким-то приторным запахом выпечки. Он так и продолжил ассоциироваться с этим запахом. Он окутал потолок и проспект, ту арку и полностью всю голову. Он был харизматичен. Сидел в полностью целом, царском кресле. Кресло обдёрнуто золотом, как будто вручную. Хотя, кто знал? Он мог выпутать рукодельного Паучка и за достойную плату дать ему обделать своё царское ложе. Обязательно с решением, обязательно с прекрасностью и последующим уважением. Может быть, он даже сделал его Верхушкой. Он говорил... Обычно. Так и мнуло назвать его голос тихим или громогласным, забираясь в уши и голову, давая понять его. Но его голос был его – нельзя было ни с кем перепутать. Он как будто принадлежал, как будто ругал повседневность и какие-то бессмысленно ввязные правила. Он был на вкус как будто жёстким, как персики в начале болезни или бананы, иссушенные на солнце. Он был как чай в 17 часов, как спокойная медитация в луче уходящего солнца и кофта, которую ты надеваешь из раза в раз. Это было не только в его голосе. Это было в его движениях. Он как будто танцевал что-то тяжёлое, что-то бьющее по ушам и рукам. Как циркуль, как ЕГЭ по Информатике. Он как будто был полностью своим – эта мысль понравилась. В нос дыхнуло прохладой. Пётр чётко чувствовал мелкую гальку под своими коленями, которая, как шипы, вонзалась в коленку. Шипы уже были привычны. Как для обычных людей. А ему под глазами нарисовали жёлтые полосы. Он стал похож на Хинди. А глаза-то какие! Тёмные и проницательные. Как темень в основах леса, как темнота кладовой и темнота секретов. Как круговороты, как серьёзность документов и искренность рассказываемых слов. Петруша внезапно провалился в них, позабыл все слова. А ХХ смотрел на него. Поднял руку, торжественно ткнул ему между бровями, оставляя такой же жёлтый след. Отвёл палец – в воздухе осталась дымка. Паприка. — Будешь – Павитр. Павитр? Что-то индийское? ****