Часть 1

Серость. Она бывает тёплой. Но по здешнему утру так не скажешь. Марево тумана застилает не только небо, но и лёгкие, но главное — маяк. Марево бьёт в голову и не рассеивается. Великан стоит здесь уже порядочно. И всё, что ему нужно— маслёнка, мешки и чистка линзы — многого ему не надо... Но пространство делится, расслаивается, и, кажется, что совсем немного остаётся до конца разума. А великан всё стоит. А ещё под маяком никто не живёт. Ведь дом для этой чертовщины — весь остров. Дни здесь однообразны, и только леди с картины в доме, кажется, улыбается чуть злее с каждым днём. У неё на руках дитя в белой рубашке. Зачем ей я? Но она кровожадно облизывает меня взглядом и днём, и ночью. А ночи здесь странные. Холодные и по промозглому чёрные. Тогда кажется, что вокруг только гладь морская. А потом выбирается из пучины травы чудовище, белое, как здешние скалы. Ему тоже многого не надо — моя жизнь. И мне, к несчастью, повезло остаться в живых. Счёт времени здесь — бесполезная штука. Пространство рвётся, и течь жизни рябит. Время здесь — шутка. Днём здесь спокойно. А ночью красиво. Я не был готов вначале заплатить своей жизнью за созерцание этого. А теперь готов. Замёрзшая тропинка к маяку, маслёнка и проверка груза, ветер внутри великана совсем игрушечный, лампа печёт в руке, и, неужели мне бы было комфортнее в темноте, на улице? Треск механизма — работа маяка. Люк и скользкие ступени лестницы — выход наверх. Наверху тепло. Пространство заливает белой краской, в глазах рябит от невозможности разобрать свечение. Но это только один из слоёв. Между лампой и линзой жарко. Свет будто ласкается к рукам жёлтым теплом, извиняется. Череду беззвучия прерывает цокот бабочек. Летят на свет. Одна, две, три. Потом быстрее. Тёмной массы колышущегося моря больше не видно — всё застилают тела бабочек. Крылья у них с белыми прослойками под стать здешнему духу. Насекомых становится всё больше, они дрожат и стираются, будто приклеиваются к линзе. Но чудовище их прогонит. Измажет всё чернильной пастой — подобием гудрона, и это всё никогда больше не повторится. Вот-вот. Сейчас всё кончится. А бабочки трепещут, дёргаются, и цокот нарастает. Прощайте, прощайте. Мне здесь так жарко. А вам тем более. Я прикасаюсь к стеклу пальцами, потом руками и, в конце концов, опираюсь всем телом на поверхность линзы. Это чувство невозможно описать. Оно всепоглощающе, как тёплый свет маяка, как дневной ветер, и оседает осколками на дне, как невозможность отсюда сбежать.