Часть 1

«Мы разделим печали и радости» — именно эти слова Альма Мадригаль, заставшая самые чёрные времена и разруху мира, вбивает своим детям и внукам с пелёнок, взращивая в них верность семье и их общине. По другому просто-напросто не выжить. Много лет назад, так давно, что никто уже не верит в бродивших тогда по земле железных быков и парящих в небе железных птиц, людская гордыня доросла до небес, и возвели они фальшивых идолов, за что получили божью кару. Господь Бог воздал стаду овец по заслугам, лишив их того, чем они так гордились, и превратил мир в одни лишь пустые и заброшенные земли, но милость Его не знает границ: Он дал им путь к искуплению. Её зовут Башней Спасения, Башней Скорби, Башней Искупления, даже Башней Любви Господни; истинное имя ей — Башня Ай. Она таит в себе девять даров, девять благословений, девять искуплений, которые составляют всю жизнь на земле, и раз в пятнадцать лет избирается Мессия с самой непорочной и чистой душой, способной зажечь огонь Башни и подарить миру ещё пятнадцать лет жизни. Но… — Новой Мессией избрана Мирабель Мадригаль! — громогласно заявляет королевский глашатай, посетивший их маленькую деревушку Энканто, и его серая в яблоках лошадь фыркает, точно смеётся над абсурдностью слов своего ездока. — Я? — Глаза Мирабель за стёклами очков от удивления становятся такими же круглыми, как и её оправа. — Это должно быть ошибка. Присмотритесь, пожалуйста, там точно не написано Исабелла Мадригаль или, быть может, Луиса? Как я могу быть Мессией? Я же просто… я, самая обычная Мирабель. В чудесном созвездии семьи Мадригаль младшая дочь целительницы и знахарки сеньоры Хульетты отличается разве что своей обидной обычностью. Даже паршивая овца их семьи, по слухам, умел смотреть в будущее, Мирабель же умеет шить, но не более. Глашатая её заявления, впрочем, ничуть не смущают. — Никакой ошибки нет! Наш придворный ясновидец никогда не ошибается. Мирабель Мадригаль, тебе предназначена великая судьба! Тебе предназначена великая судьба! Слова гонца не покидают её мыслей ни через час, ни на следующий день, и даже им невзначай брошенное напоминание, что придворный ясновидец изъявил желание самому с ней встретиться и что он прибудет со дня на день, маячит в голове на заднем плане, где-то возле памятки пойти в соседнюю деревню за кружевами для платья её сестрице Исабелле на свадьбу. В семье эту весть воспринимают гораздо радостнее, чем она сама, и мама целует её в щёку, говоря, что знала, что её дочь самая необыкновенная. — Мирабель, — зовёт её к себе бабушка, и в её глазах плещется столько любви и гордости, сколько Мирабель, наверное, не видела с самого детства, когда её бездарность не была очевидной, — тебе выпала великая честь. Ты можешь послужить не только нашей маленькой общине, но и всему миру! Надеюсь, ты понимаешь, какая ответственность на тебя вознесена? — Да, бабуль, я всё понимаю. — Прекрасно, просто прекрасно! Нам нужно дождаться ясновидящего из соседнего королевства, он подскажет, как тебе совершить ритуал искупления, и мы отправимся в путь. Даже короткое ожидание оказывается невозможно томительным. Мирабель сбегает на поле ржи от внезапно заинтересованных в ней односельчан, которые раньше равняли её с пустым местом, и задумчиво водит ладонью по склонившим голову колоскам. Там, вдалеке, золотая спелая рожь покрывается с корней чёрной гнилью, которая будет распространяться всё дальше, пока не сожрёт всё живое. Данные им пятнадцать лет иссекают, и мир снова на грани гибели. Если Мирабель не справится… Из раздумий её выводит отдалённый стук копыт. Она оборачивается и видит клубящиеся на дороге облака пыли, оставленные за собой гнедой лошадью. В Энканто мало кто заглядывает, и всех их Мирабель знает в лицо, а всадника в зелёном плаще она никак не припоминает… Это он! Это должен быть он! — Подождите! — кричит Мирабель что есть мочи и бежит до сорванного дыхания. Всадник тянет поводья, останавливаясь, и спешивается. Мирабель, догнав его, сгибается пополам, чтобы отдышаться, и поднимает голову. — Сеньор, это вы, ух, это вы же… придворный ясновидящий… — Это я. — Его голос хрипит, словно он много дней не говорил, и Мирабель пользуется моментом, чтобы его разглядеть. Первое, что бросается ей в глаза, это его большие грустные зелёные глаза, прячущие в глубине радужки едва ли не всю вселенскую скорбь. От его взгляда ей не по себе. — А вы? — Я Мирабель, Мирабель Мадригаль. — И без того огромные глаза ширятся ещё больше. Он смотрит на неё так, будто ищет черты другого человека, и кивает, находя. — Это меня вы… избрали Мессией. Я могу провести вас ко мне домой, вы наверняка устали с пути. — Я вижу, да, это ты Мирабель. Меня не нужно провожать, я и сам прекрасно знаю дорогу. * — Так ты, Брунито, теперь придворный ясновидящий, — с неодобрением тянет бабушка, и будь такой тон направлен ей, Мирабель бы съёжилась, но сеньора ясновидящего, который — она упоминала? — оказался её лет десять как пропавшим без вести дядей Бруно, на вид вовсе не задевает. — Это немного громко сказано, мама, — он говорит с матерью, но нет-нет да бросая вороватые взгляды на Мирабель, и в них столько жалости, что Мирабель аж тошно. Неужели он считает свою племянницу настолько неумёхой, что заранее жалеет её за проваленный ритуал? И насколько он не прав? — До предсказания о… о Мирабель я ничего такого не видел, на хлеб зарабатывал больше стройкой, чем гаданиями. Знаешь же, лишние руки, ха-ха, везде нужны. — Пусть так, главное, ты вернулся в семью, Бруно. И ещё с такой благой вестью! Дядя Бруно нездорово смеётся от слов матриарха о «благой вести», и в глазах его читается обратное. Его зовут к столу, беспрестанно расспрашивают о его жизни за те десять лет, знакомят с Антонио, его самым младшим племянником; один вопрос, про который даже не заикаются, висит над его шеей дамокловым мечом, и, покончив с санкочо, он начинает свой рассказ: — Мирабель предстоит пойти к Башне Ай. Не буду скрывать, путь тяжёлый и неблизкий, но я знаю дорогу и смогу её сопроводить. У входа в башню горит ритуальная свеча, её трудно не узнать, и Мирабель должна будет понести её на самый верх, где с её помощью разожжёт факел у алтаря, и огонь Башни ещё пятнадцать лет будет освещать нам путь, спасая от разрухи. — А что насчёт благословений Башни? — спрашивает травница Исабелла. — Я слышала, там есть девять благословений, которые должна взять Мессия. — О, ты о дарах! Благословения… не нравится мне это слово, плохо отражает суть, я предпочитаю звать их дарами, — звонко льётся голос Бруно, и на мгновенье он оживает, только чтобы снова скиснуть, когда приходится отвечать на вопрос: — Да, ты права, Иса, Башня Ай таит в себе девять даров, один на каждом её этаже. И да, Мессия должна прикоснуться к каждому из даров, чтобы… получить их. Снова этот жалостливый взгляд. Он так уверен, что она провалится? — Мама, — окликает Альму Бруно, когда все уже готовы встать со стола. Бабушка замирает и поворачивает голову к своему отчего-то испуганному сыну. — Есть ещё кое-что, что я должен тебе рассказать. Их разговор проходит за закрытыми дверями, и даже её любимая кузина Долорес, главная сплетница всех королевств с самыми чуткими ушками, не может расслышать ни слова. По помрачневшему лицу бабушки ясно одно: ничего хорошего дядюшка не сказал. * Семья крайне удивляет Мирабель, когда один за другим предлагают пойти вместе с ней к Башне — и друг друга, по правде сказать, тоже удивляют. Когда дядя Бруно говорит, что выйти в дорогу им нужно как можно скорее, родители Мирабель первыми, ни минуты не тратя на раздумья, вызываются сопроводить её. От них такой поступок она могла ожидать, но отчего-то дядя Бруно и бабушка мрачнеют, а на идеальном личике Исабеллы проскальзывает злость и обида. Именно что проскальзывает — потому что мгновение спустя она уже без злости смотрит на Мирабель и берёт её за руку. — Тогда и я иду. — И крепче сжимает руку сестры в своей; металлический холод помолвочного кольца словно обжигает тёплую ладонь Мирабель. — Не отпускать же нашу дурёху одну. Мало ли, налажает, а нам всем жить с последствиями. Мирабель почти готова восхититься способностью Исабеллы оскорбить её даже в такой момент! Гневные речи так и рвутся с губ, но не успевают обратиться в звук: с другой стороны её вдруг приобнимает Луиса. — Я тоже. Моя помощь может понадобиться. Затем Камило. И Долорес. Антонио тоже просится, только вот тётя Пепа вспыхивает яростью и строго-настрого запрещает ему даже думать о таком, а потом пытается переубедить своих старших детей. За ней из дымки наваждения выходят и Хульетта с Агустином и едва ли не слёзно молят дочерей одуматься, всё тщетно, все держатся за своё решение крепко, как стервятник вцепляется в добычу когтями. Тогда тётя Пепа в сердцах кричит, что тогда пойдёт тоже. Бабушка бьёт тростью по полу. Тишина воцаряется сразу же. — Вы все бросаетесь в омут очертя голову, — звенит хмурой сталью, — или же принимаете взвешенное решение? Помните, Бруно не зря говорил, что дорога опасная. — Уверены, бабушка, — за всех отвечает Луиса. Она проходится взглядом по членам семьи и, неловко улыбаясь Антонио, добавляет: — Без Антонио нас тогда будет семеро. — Восемь, — указывает на себя бабушка. — Я своё отжила, мне и в далёкие путешествия не страшно пойти. — Точно? Вы все уверены? — недоверчиво фыркает дядя Бруно и, получив положительный ответ, произносит: — Тогда, Мирабель, с тобой идёт девять человек. Всё происходит настолько быстро, что Мирабель успевает опомниться только когда дядя Бруно встаёт возле неё, там, где недавно была Луиса, и его плечо касается её собственного, и, даже уставившись на деревянный пол, она чувствует на себе его грустный взгляд. В сборах Мирабель практически не участвует, ей не дают. Провиант собирают мама и Исабелла. Луиса, папа и дядя Бруно готовят тележку, запрягая туда его лошадь по имени Рата и покладистую Клару, рыжую кобылку Мадригалей, помнящую ещё Бруно и шумно выдыхающую при виде него воздух из ноздрей в знак узнавания. Остальные улаживают дела в общине по случаю долгого отсутствия большей части их семьи. Да и дел этих немало, останутся всего-то Антонио и смотрящий за ним дядя Феликс. Перед самым выходом те двое долго со всеми прощаются: Феликс не может выпустить из медвежьих объятий Долорес и Камило, а Пепа — нацеловать своего маленького Тонито; и это даже ожидаемо, останься Агустин, он бы не отпускал дочерей, пока время не поджимало бы совсем. Что не ожидаемо, так это то, что в последний миг, поцеловав в дорогу жену, дядя Феликс обратится к Мирабель: — Ты, sobrina, возвращайся только, ладно? — Широкий рот разрезает лицо в улыбке, но она не доходит до глаз. — Мы с Антонио будем ждать, не надо потом, как твой дядя Бруно, исчезать на десять лет. — Дядя Феликс, ты что, плачешь? — А? — Он моргает часто-часто и вытирает с глаз слёзы, с удивлением разглядывая влагу на руке, точно сам только заметил, что плакал. — Да я это так, понял вдруг, что мои дети и племянницы стали совсем взрослые. Бруно, скажи, ещё вчера бегали по саду и играли. Бруно чуть приподнимает уголки губ и кивает. От этой жалости и слёз у всех Мирабель пробирает необъяснимая паника, которую она заглушает, затискав напоследок Антонио. * Дядя Бруно не соврал: путь и впрямь не близкий. Изматывает, впрочем, не сама тернистая и ухабистая дорога, сколь окружающие их пейзажи. Возле знакомых ей мест проезжать не так уж больно, к распускающей там свои проклятые щупальца чёрной гнили он привыкла. У смутно-знакомых — отчего-то больнее. Хлещет воспоминаниями о местах, где, как она помнит, должны были быть цветущие поля, а возвышаются лишь надгробия жителей соседних деревень, или же о долинах пальм, где жестокая стихия изничтожила почти всю жизнь и повалила стволы, стремящиеся к небу. Чем дальше, тем больше смерти. Если Мирабель не справится… Через неделю дорога становится такой, что телеге не пройти, и её приходится оставить. Лошади у них всего две: на Кларе попеременно ездят женщины их семьи, Рата же, кроме Бруно, позволила себя оседлать лишь бабушке, поэтому Альма теперь постоянно на ней верхом — ноги болят и пухнут в пути. «Всё же не стоило бабушке идти» — думает Мирабель, но вслух так и ничего не произносит. А с заходом солнца на горизонте виднеется величественная Башня Ай. Тогда же и решают разбить лагерь на привал. Готовить что-либо ни у кого нет сил, так что ужинают одним только вяленым мясом. Жуя джерки, Мирабель лениво подмечает, что с провизией родные просчитались, её не хватит на обратный путь, но забывает эту мысль, рассудив, что на обратном пути как-нибудь перебьются. Дорога домой всегда кажется ближе. В дали от общего веселья, костровых песен и переговоров одиноко сидит дядя Бруно, за время пути так и не сблизившийся с вновь обретённой роднёй. Мирабель колеблется и не знает, а в праве ли подойти к нему, задать своё множество вопросов, идущих уже по какому кругу, и получить вновь множество ответов, которые она уже знает. Решение за неё принимает Бруно, едва заметным жестом подозвав её к себе, и какое-то время они вместе молчат, наблюдая за рдеющим на расстоянии костром. — И что тебя волнует на этот раз, Мирабель? Боишься забыть названия даров? Даже если своё имя забыла бы, не смогла бы выжечь из памяти имена девяти даров Башни. Она сама неважна, муравьишка в глазах Бога и людей, но дары — в них запечатан ключ к спасению всего живого. — Нет. Дядя Бруно, это же нормально бояться, что я провалюсь и всё испорчу? Он смотрит на неё, нет, не с жалостью, а с чем-то, чему она не может дать имя, и эта неизвестность пугает её почти также, как завтрашний день. — Подожди, пока все не пойдут спать. Я покажу тебе, что ты точно со всем справишься. И, когда этот час настаёт, сидят они уже не в дали от огня, а совсем рядом, подойди чуть ближе, и языки пламени жадно оближут руки и выплюнут вместо них золу. Алые всполохи освещают его лицо странным образом, делая вдруг ещё более незнакомым и выделяя похожие на маму с тётей черты одновременно. На её немой вопрос он отвечает обречённым выдохом и вытаскивает из карманов почерневшую круглую медную пороховницу. — Мирабель, ты же слышала, что я… умею смотреть в будущее? Так вот, смотри. И бросает в огонь тёмно-серый порошок, по всей видимости, порохом не являющийся. Пламя на мгновенье точно умирает, лишь алеющие угли остаются тлеть среди белизны золы и пепла, но затем вспыхивает с новой силой, и изумрудно-зелёные уже языки огня танцуют, рисуя силуэты. В одном из этих силуэтов она узнаёт… — Это я? — Это ты. Смотри дальше. Огненная Мирабель заходит в стены Башни и секундой позже оказывается на самом верху, где от пламени свечи зажигается алтарь, и зелень вдруг оборачивается ослепительно-жёлтым сиянием. В пляске огней Мирабель видит, как мёртвая природа округи благодаря этому сияние возвращается к жизни, и мир вновь становится прекрасным творением Божим. А затем и зелена, и сияние исчезают, заменяясь привычным тёплым рыжим светом костра. У Мирабель в глазах горит восторг, и она хватает в объятия пытающегося сбежать дядю Бруно, который теперь пусть и не отстраняется, но не пытается обнять её в ответ. Наутро она преисполнена решимости. В конце концов, это её благословили на священный поход, значит, в её силах подарить их прекрасному миру отсрочку от смерти! Мирабель и не думает жаловаться на высокие скалы и крутой подъём, всем пытается дать руку помощи, поддерживает вместе с Луисой бабушку, которой дорога даётся труднее всего, и, когда солнце в зените озирается на них свысока, восхищённо поднимает глаза к небу у подножия Башни. — Вот мы и пришли, — говорит мама. — Как ты, милая? Не боишься? — Нет, ни капли! — Хорошо, что не боишься, — ухмыляется Камило, ткнув Мирабель пальцем в грудь, прямо в сердце. — Я слышал, трусливых Башня возьмёт и заглотит, так что, моя любимая кузина, давай собери всю отвагу в этом сердечке. Ты справишься. — Конечно справится, Мило, не пугай Мирабелиту почём зря! — восклицает тётя Пепа, с любовью стукая сына по голове. — Не обращай внимания на моего придурка, дорогая, ты взойдёшь, с блеском взойдёшь на вершину этой Башни! — И мы всегда будем с тобой, — уверяет папа, подтянув Мирабель к себе поближе и целуя её в лоб. — Агустин дело говорит. Мирабель, — подзывает её к себе бабушка, — я знаю, что порой бываю к тебе слишком строга, но помни: ты часть семьи Мадригаль. Мы разделим любые печали и радости. Глаза щиплет от слёз счастья за то, что у неё такая замечательная семья, и с лёгким сердцем Мирабель открывает двери Башни. В самом центре просторного зала на пьедестале призывно горит свеча. Большая, пеньковая, чем-то напоминающая те, что зажигают молодожёны на свадьбах, только вся покрытая руническими узорами, — и она зовёт к себе Мирабель. Обернувшись на дядю Бруно, чтобы подтвердить свою догадку, она берёт свечу в руки. Они поднимаются по каменной винтовой лестнице и останавливаются на втором этаже, где с грохотом и с синими искрами сами по себе раскрываются массивные широкие двери, открывая вид на зал с первым даром. «Растущая Волна» — вспоминает Мирабель; в ней хранится вся мощь морской стихии и таинство водоворотов людских жизней. Мирабель делает первый робкий шаг в сторону синей светящейся руны, изображающей волну, как вдруг её одёргивает бабушка. — Мирабель, разрешишь пойти с тобой? Мне есть, что тебе сказать. Стоя вплотную к Божьему дару вместе с бабушкой, Мирабель зачарованно разглядывает свечение руны. Бабушка тоже околдована её видом и погружена в какие-то свои раздумья. — Твой дедушка Педро, — тихий голос режет тишину как ножом. Мирабель смотрит в лицо Альме, — он погиб у реки, защищая меня и моих детей. Я словно бы снова оказалась там, и речной поток склоняет меня к земле своей силой. Именно Педро сказал мне эти слова на нашей свадьбе и прямо перед своей смертью. Мирабель, — в глазах у бабушки мелькает невиданная ранее жестокость, — ты же не думала, что сможешь забрать все дары себе? Я вас не так учила. Мы разделим печали и радости. С силой, которую Мирабель не ожидала от еле державшейся всю дорогу бабушки, Альма отталкивает внучку тростью, и та падает на пол за дверьми. До того, как они захлопываются, Мирабель видит, что бабушка касается «Растущей Волны» и всё заливается синим светом. Свет слепит. Надежда скрывается за завесой, которую оставило после себя предательство близкого человека. Как долго она сидит на холодном камне, выжигая дыру в закрытых уже дверях — Мирабель не знает, но из наваждения выбирается, когда сквозь гул в ушах слышит звуки жестокой борьбы, начало которой положила матриарх семьи. Бруно хватает её за руку и тянет вслед за собой вверх по лестнице, и, инстинктивно вцепившись пальцами в свечу, Мирабель видит бегущих вверх своих самых близких людей. Второе предательство не бьёт хлыстом по лицу наотмашь — от этого, правда, не менее больно. Больно видеть, как родной отец обнажает перед ней кинжал и смотрит с яростью, весь окруженный весёлым рыжим светом «Фестиваля Огня». — Агустин, что ты делаешь?! — Мама срывается на крик, и, наверное, хорошо знать, что хотя бы один союзник у неё точно есть. — Всё ради нашей дочери, amor, — отзывается он с незатаённой злобой, — если уж неудачник, как я, смог завладеть священным даром, то и Мире может достаться. Один. Мирабель пытается побежать за ним вслед, но двери захлопываются у неё прямо перед носом. Затем, она бежит наверх, но Камило сталкивает её вниз. По счастью, мама и дядя Бруно ловят её, не дают упасть, но своего кузен добивается — ближе всего к третьему дару, «Благословенному Свету», его сестра Долорес. Она почти ухватывает его себе, только вот Исабелла обходит её хитростью. — Зачем тебе золотая руна, Лола, не это ли золото ты на самом деле хочешь? — напевает она с издёвкой, снимая с пальца кольцо — обещание любви Мариано Гусмана. — Ну же, держи, дарю! Кольцо с громким звоном падает о камень, и Долорес в совершенно нерациональном порыве отвлекается на него, ловит, и со слезами обиды на глазах снизу вверх смотрит на Исабеллу, с насмешкой на губах, помахавшую ей в след свободной от золотого ободка рукой, но получившую вожделенный дар солнца. Ладонь Мирабель до боли сжимает мама, зажмурившая глаза, чьё сердце не силится снести поочерёдное предательство мужа и дочери. Переполненная злобой, Долорес первой рвётся вверх по ступенькам, на следующий этаж Башни, лишь бы первой схватить «Безмятежную Тьму», и, затянутая тёмно-фиолетовым сиянием, исходящим от руны, с её безумно мечущимися зрачками выглядит — пугающе. Золотое кольцо она швыряет со всей дури на пол и завывает, глядя своей матери и Мирабель в лицо: — Она всегда думала, что лучше меня! Мама, Мирабель, поймите, я не хуже! Исчезает она под беззвучную истерику тёти Пепы. Сумасшедшая гонка, начатая абуэлой, вдруг прекращается, пусть даже на короткое мгновение, и у Мирабель наконец-то появляется шанс, чёрт возьми, всё это осознать! Четыре, уже четыре дара у неё отобрали те, ближе кого у неё никого не было! Бабушка, папа, сестра, кузина. Неужели… неужели поэтому всё это время дядя Бруно тонул в океане жалости к ней? Он же видит будущее, почему он её не предупредил, почему позволил всем пойти? Её метания забавляют Камило. — Думала, всё достанется тебе, Мира? — Лукавый прищур, такой знакомый, такой родной, но прямо сейчас чужой до невозможности. — Всё тебе не забрать, мы не можем себе такого позволить. Насколько тьма алчности может подчинить себе души? Они же все близки друг другу, они все одна семья, только вот, застыв в ужасе, перед глазами Мирабель видит лишь искривлённые их до неузнаваемости лица. Или, может, она сама себя наивно обманывает? Ведь бабушка нередко смотрела на неё как на пустое место; отец досаждал сам себя неловкостью и бесталанностью, как и у неё, из-за чего тоже чувствовал себя непринятым среди одарённых; насмешка не сходила с губ Исабеллы, когда та была вынуждена общаться с младшей сестрой; а Долорес втайне сходила с ума от неразделённой любви, уведённой идеальной старшей сестрой Мирабель. Затишье, а это, оказывается, именно что затишье, длится недолго, как штиль перед бурей, и сердце ей разрывает теперь Луиса, сестра, которая всегда была к ней добрее. Она призывает мощную «Дрожь Земли» и разводит руки в сторону, опьянённая радостью и собственной всесильностью — она и раньше была сродни глыбе, непоколебимая, твёрдая характером, а с даром, таящем в себе всю энергию земли и вовсе — непобедимая. Ещё на этаж выше, и тётя Пепа пытается удержать на месте Камило, прижимает его к себе, боясь отпустить, но он с лёгкостью избавляется от материнской хватки и застывает в своей любимой наигранной позе: усмешка на устах, одна рука у груди, вторая выставлена вперёд в завлекающем жесте; и «Рокочущий Гром» вторит его актёрскому таланту восторженным грохотом оваций. Ах, а как же он играл, когда советовал ей разыскать в сердце отвагу! Любимая семья так подло с ней поступила, так неужели в сердце всё это время искать нужно было не отвагу, а жестокость? И, несомненно, похоронить в нём любовь, ставшую прахом. А, впрочем, любовь к кому? Практически все её уже предали. На следующем этаже тётя Пепа пускается в пляс, кружась в ветрах «Ураганного Рондо», и Мирабель уверяется — хоронить-то уже нечего. Гул неприятных мыслей глушит всё прочее, и дозваться до неё у мамы получается лишь попытки с пятой, если не седьмой. — Мирабель! Мирабель, моя дорогая, твоя рука! Покажи её… О Боже милостивый, она же вся в ожогах! Слова мамы доходят до неё как сквозь толщу вод — лишь отголосками, которые её воспалённое сознание воспринимает медленно и неспешно. Она слышит её восклицания об ожоге — и опускает взгляд вниз, к своей руке, где от едва горящей свечи тает-тает-тает воск и стынет на её руке, съедая своим жаром её кожу. Боль приходит после. Мирабель шипит, а на глаза наворачиваются слёзы. — Ох, моя милая, сейчас, я найду что-нибудь. — Хульетта тянется к сумке-аптечке, в которой она заготовила снадобья и мази в дорогу, и понимает, что её здесь нет. — Я, наверное, обронила её где-то внизу, сейчас спущусь… — и сама вдруг скулит от внезапно настигшей острой боли. Чуть приподняв свою юбку, Хульетта видит расцветшую на голени чернильным пятном гематому. Мирабель вдруг вспоминает, как в безумной погоне мама упала на лестнице и не могла встать, пока дядя Бруно не дал ей на себя опереться. Она, должно быть, повредила тогда ногу и двигалась лишь на чистом волнении. — Мирабель, поставь ненадолго свечу и спустись вниз, за сумкой, — поручает ей Бруно, а сам отрывает край своего плаща. — А я перевяжу Хульетте ногу, ей нужно наложить шину. Мирабель медлит. — Мира, доченька, ты же веришь мне? Я знаю, тебе тяжело всё это принять, но ты должна в нас верить. Мы тебя точно не оставим. Дядя Бруно немногословен, только поддакивает заверениям её мамы. В итоге Мирабель спускается. Даже если они её предадут — пускай она и надеется на обратное, — большой разницы не будет. Семь из девяти даров уже присвоены другими. Идти вниз по лестнице — тихо. Тяжело, с каждым шагом груз проваленного долга давит на неё всё сильнее, но, в первую очередь, тихо. Её изнутри отравляют вновь и вновь играющие в голове отрывки их слов, их злые лица, и, найдя наконец мамину сумку, она чувствует только пустоту. Путь вверх — ещё хуже. Она ступает медленно, почти бесшумно, и, приближаясь к этажу, где оставила мать с дядей, что-то слышит. — Я не хотела это видеть, Бруно, просто пойми! — плачет мама полушёпотом, но в пустынной Башне даже самый мелкий звук отражается громким эхом, но они вдвоём об этом, кажется, не догадываются. — Я думаю, Агустин поступил умнее меня… — Твой муж поступил как трус, Летта! Он… — дядя Бруно неожиданно смолкает, расслышав, верно, шаги Мирабель. С её приближением они не произносят больше ни слова, но уже поздно, в душе Мирабель закрадываются нехорошие догадки. Из сумки мама достаёт мазь, пахнущую травянисто-остро, и от неё действительно как по волшебству боль от ожога сходит на нет, а кожа не спешит покрыться волдырями. Сама же Хульетта кладёт в рот какую-то траву и жуёт: перелом не вылечит, но утихнет боль. Мирабель вновь поднимает свечу, с грустью рассматривая её тускнеющее пламя; а дядя поддерживает с трудом шагающую сестру. На последних ступенях она отстраняется от него и через боль идёт сама. Каменные врата вновь распахиваются. Предпоследний дар, щиплющий морозом и дарующий зиму — жизненно необходимый для природы сон — «Снежный Сад». Дядя Бруно оглядывается на Мирабель, без жалости, с тем же нечитаемым выражением, что и вчера ночью, и улыбается ей, кажись, в первый раз. Она умоляет его без слов: «Пожалуйста, не делай этого. Пожалуйста, я не хочу возненавидеть тебя до того, как смогла узнать и полюбить тебя, как остальных. Пожалуйста, не бросай меня тоже». Но её мольбы так и остаются невысказанными, а он — глух к ним. Когда он делает шаг вперёд, Мирабель не пытается его остановить. Мирабель его не останавливает. Зато останавливает Хульетта, решительно неожиданно оттолкнув брата и сама зайдя в «Снежный Сад». Она оборачивается, и с ресниц её хрупкой льдинкой падает слеза. Зачем ты делаешь это, мама, и почему плачешь? Мирабель бессильно падает на колени. Дядя Бруно отчего-то не торопится наверх, к двери, за которой прячется последний дар, а встаёт позади неё. — Ну давай! Беги уже! Забери, что осталось! — рычит, после и вовсе срываясь на постыдный крик, но в ней больше нет ничего, нет желания сопротивляться, нет желания ждать, пока он вонзит в спину нож. Уж лучше сделает это прямо сейчас. — Чего ты ждёшь?! Или вы все сговорились отобрать их прямо перед моими глазами?! — Мирабель, посмотри на меня. Учитывая обстоятельства, Мирабель нисколечко не мучается угрызениями совести от того, что игнорирует его просьбу. Рыдания рвутся из груди, разрезая её на маленькие кусочки — ей невозможно дышать! Свеча в руках всё тускнеет, а льющиеся по её щекам слёзы, наверное, потушили бы её до конца, упади они на свечу. Бруно садится на пол, и его горячие руки бережно опускаются на её плечи. — Мирабель. Мирабель, ты же помнишь, что я тебе вчера показал? Мирабель у алтаря. Яркое сияние. Новая жизнь. Она судорожно кивает, так и не найдя в себе решимости взглянуть на него. — Пообещай мне, что дойдёшь до алтаря, что бы ни произошло. — И даже если ты сейчас меня бросишь? — вырывается у неё. Бруно крепче стискивает её за плечи. Снова дорога верх по лестнице, и двери, за которыми покоится «Магмовый Океан». Не сказав ни слова, дядя отбирает последний дар, пышущий жаром и сверкающий красными искрами. Ей даже не больно. Привычно. Но картина в голове не складывается. Она будто бы собирает паззл, в котором не хватает половины деталей. С погасшей свечой она продолжает свой путь, заведомо обречённый, и вот уже солнечные лучи льются сквозь каменную арку, ведущую на крышу Башни. Её уставшие от слёз и полутьмы глаза слепит этим болезненно ярким светом даже через закрытые веки. Она знает, что увидит, когда распахнёт их. Если он ей, конечно, не соврал. В центре всего — главный алтарь. Зажги его, и божественное сияние вдохнёт в умирающий мир новую жизнь — но только, если девять кроваво-красных свечей, символизирующих каждый дар, полученный Мессией, будут гореть. Мирабель открывает глаза. Девять статуй стоят по кругу, и в жутких костлявых пальцах каждой из них держится по свече. Они не горят. Разумеется. Она же не получила ни одного дара, ей не под силу спасти мир, это сделает её любимая, чудесная семья Мадригаль. Вдруг, все свечи загораются разом, и ярче всех светит та, что в её руках, и всё её тело неожиданно пронзает боль, вонзается в неё стальными когтями, рвёт и мечет её изнутри. Образы, которые она никогда не видела, и звуки, которые она никогда не слышала, предстают перед ней, и она отчётливо может их распознать. Знакомые голоса, знакомые лица. Те, кого она знала всю свою жизнь, те, кто всегда был рядом, в болезни и в здравии, в счастье и в горести, те, кто, даже будучи к ней жестоки, её любили. Подарившие ей счастье и отнявшие его сами же. Кошмарные видения разом хлынут на Мирабель волной: крики, плач, боль, страдания, непрекращающаяся агония. А затем не только звуки и картинки, но и ощущения, чувства. Терзающий, тянущий ко дну шторм; пыл искрящих углей, выжигающий всё; беспощадное солнце, иссушающее зноем; сводящая с ума темнота; груз земли, давящий вниз-вниз-вниз; бьющие в сердце раскаты грома; режущий ураганный ветер; обжигающий холод и плавящий жар. И щемящая, всепоглощающая любовь к ней и к друг другу. «Знаешь, а её же ещё зовут Башней Искупления» «Слышала. А почему, дядя?» «Некоторые верят, что Бог жесток, что он рассержен на род людской и требует за право нашему миру жить человеческих страданий, но это, пффф, бред» Мирабель возводит глаза к небу. За замутнёнными слезами стёклами очков ей абсолютно ничего не видно, но правда становится яснее дня. Почему дядя Бруно с самого начала её жалел. Почему родители не хотели отпускать своих детей. Почему дядя Феликс прощался с ними словно никогда больше не увидит. Почему мама плакала. Они мертвы, все мертвы, из-за неё! Она потеряла всех! Она убила всех! Свеча в руках горит, а Мирабель не хочет ничего, лишь бы она расплавилась и исчезла. Зачем этому миру жить, если все, кто ей дорог, мертвы?! Ты можешь послужить не только нашей маленькой общине, но и всему миру! Надеюсь, ты понимаешь, какая ответственность на тебя вознесена? Ты, sobrina, возвращайся только, ладно? Мы с Антонио будем ждать. Пообещай мне, что дойдёшь до алтаря, что бы ни произошло. Она должна зажечь алтарь, чтобы их жизнь не была потрачена зря, чтобы у Антонио и тысяч других детей был мир, где они могли бы повзрослеть. Мирабель читает про себя молитву за их души, и от пламени её свечи оживает алтарь. Вспышка света озаряет всё вокруг, и в блестящем сиянии нового мира она видит их. Бабушка, мама, папа, Исабелла, Луиса, тётя Пепа, Долорес, Камило, Бруно — все они улыбаются и протягивают ей руку. Рассмеявшись, она делает шаг навстречу.