*

Прощать убийц! да это все равно, Что с ними быть в убийстве заодно. Уильям Шекспир, «Ромео и Джульетта». I              Эдвард встал с постели прямо так, даже не отдышавшись толком. Его подтянутое тело, в котором мышцы туго натягивались под кожей, блестело от пота. Чуть повыше ягодицы краснели полосы, оставленные ногтями Алфорда, и тот, созерцая столь притягательную картину, улыбнулся краем губ, хотя усмешку тут же стерла необъяснимая, щемящая тоска.              Смочив полотенце в воде из кувшина, Эдвард утер сперва свой живот, а после забрался на постель и позаботился о Алфорде, ни на миг не прекращая блаженно краснеть.              Алфорд накрыл ладонью горящую щеку Эдварда и потянул его к себе, целуя и возвращая на его ягодицу свою ладонь. Губы принца ощутимо изогнулись, рисуя осязаемую улыбку.              — Отпусти, — мягко сощурился Эдвард, улыбаясь еще шире. — С тебя на сегодня хватит.              — Намек на возраст? — Алфорд, надавливая, завел ладонь на поясницу и с удовольствием ощутил, как она прогнулась. Эдвард тихонько выдохнул — не умел в постели прятать себя. Где угодно, но только не рядом с любовником.              — Весьма недвусмысленный.              Волшебник послушно убрал ладонь, и Эдвард с тихим вздохом лег рядом и обнял Алфорда, устроившись на его груди щекой. Взгляд волшебника зацепился за шкаф в стене, целиком заставленный дорогими книгами.              — Тревожные настали времена в королевстве, — пробормотал Алфорд. Эдвард обнял его чуть крепче. — Что только творит король?..              — Свихнулся, — легко буркнул принц. — Не новая история. Ему все кажется, что каждый во дворце хочет его убить. Война на севере только укоренила его подозрения. Теперь всю казну он спустит на солдат. — Эдвард вздохнул и перелег на спину, поглощенный своими мыслями, какие сразу же озвучивал вслух. — До этого его волновала стража и повара, он даже велел повесить всех кухонных, да только Генри едва убедил его этого не делать. Потом до короля дошли слухи о нас с тобой, и он стал видеть во мне новую угрозу. Нового Освальда, если угодно.              Эдвард призадумался, и Алфорд, перебирающий его волосы, удерживал принца от падения в самую гущу нерадостных размышлений.              — Отец не узнал меня за завтраком, — сказал вдруг Эдвард, и рука волшебника замерла. — Еще месяц назад. Мать сделала вид, что все так и должно быть. Меня будто взяли и вычеркнули. А потом все стало как раньше. Вот такое безмолвное безумие. Лунный Орден последнее время все чаще толкует о перевороте.              — Откуда…              — Придворный лютнист. Золотце, а не шпик, — улыбнулся Эдвард и вновь вернулся на грудь своего любовника. — Он мне и поведал о том, что Лунные хотят путем кровавой революции свергнуть безумца, — принц явно передразнивал кого-то слегка дребезжащим голосом, и Алфорд выронил тихий смешок. — Смешно, да… Звездный Орден опасается в открытую выступать против Лунных, но, вроде как, готов остановить любую заварушку. Да и зачем я тебе это говорю, — вкрадчиво прошептал принц и навис над Алфордом, сверкая хищными глазами. — Тебе эти дворцовые интриги как детские шалости, верно?              — Но они касаются тебя.              Эдвард мягко поцеловал Алфорда, подольше задержав на своих губах чужие, горячие и податливые.              — Меня. Не тебя. Я сам что-нибудь придумаю.              — Я не сумею помочь.              Эдвард хмыкнул и забрался под одеяло, сонливо зевнул, заломив брови.              — Именно. Ты ведь не Джоанна, а я — не Освальд. На кой мне власть или вечная жизнь? От нее одни проблемы…              — Я бы хотел… — начал было Алфорд, но осекся, в ужасе похолодев от своих же мыслей.              — Что?              — Нет. Ничего.              Совсем скоро Эдвард заснул. Алфорд осторожно встал с постели, получше укрыл тело любовника, неспешно оделся, заплел волосы, накинул балахон — и растворился в воздухе, успев сохранить в памяти черты любимого, безмятежно спящего человека.               II              У первой были розовые губы, ненадежные руки и рассыпающийся голос. Шепот стал шипеть чаще. Хворь змеей обвила ее шею и грудь. Она захлебнулась кровью.              Вторая прятала за чьей-то чужой шкурой себя настоящую, и показала свое чрево перед самой смертью, когда напоролась на сук и сама же себя выпотрошила. Алфорд был рядом и пытался облегчить ее страдания. Впервые тогда ударил Странника. Впервые понял, каково это — когда чужой кулак разбивает тебе нос.              Третий был нараспашку — вывернутая наизнанку вышивка. Любил заплетать Алфорду волосы. Утонул в проруби. Алфорд долго плакал и смеялся над такой идиотской смертью. Странник предложил ему выпить.              Четвертая, пятый, шестая, седьмая… Странник провожал каждого из людей, а сам Алфорд запретил себе их любить. Люди стали для него не более, чем хрустальными вазами, наполненными разными цветами. Нельзя любить, потому как они сделают больно, предадут самой своей смертной сутью. Бросят его.              Джоанна частенько говорила, что плотское нужно ставить выше духовного, но Алфорд так не мог. Не смел извращать собственные вечные чувства, так легко обрывающиеся Странником.              Тис только мягко улыбался, брал ладонь Алфорда в свою и принимался долго говорить о том, что любовь — это не страшно, что нужно уметь отпускать, что людей нельзя задерживать подолгу в своем сознании и рядом с собой, тем более такому влюбчивому Алфорду, о котором в королевстве один драматург уже вовсю строчит свои пьесы. Правда, из Алфорда сделали сына герцога, карикатурно охочего до нежной и страстной любви, а объекты воздыхания меняются чаще, чем перчатки капризной дамы. А драматургу хоть бы хны — даже сам Алфорд не повлиял на него. Волшебник чуть не расплакался, когда увидел у него в черновиках очередную комедию про все того же любовника, вот только в недописанной пьесе он полюбил уже своего кузена, обвиненного в воровстве…              Что поделать? Дары плещутся внутри людей, пульсируют горячей кровью. Драматург живет своими произведениями, а его театралы нашли себя в том, чтобы примерять эти роли. Порой Алфорду казалось, что людям, нашедшим свое место в жизни, жилось гораздо проще, чем ему, а после корил себя за это неуважение к своему же создателю. Тот не повинен в том, что Алфорд отчаянно ищет любви, в то время как целью его остается помощь людям.              Жестоким людям, которые порой забываются в своей страсти и вожделении; потерянным людям, которые всего лишь пытаются испробовать как можно больше перед тем, как окунуться в вечное забвение.              Разве повинен сам Алфорд в том, что это именно он привязывался к людям? В том, что они, понимая любовь бессмертного волшебника, играли роль мучеников, обреченных на короткое существование и смерть? Один юноша, герой, про которого слагали легенды, предложил Алфорду умереть вместе с ним, закрыв глаза на предназначение, а в ответ на отказ оцарапал его обвинениями и искренней ненавистью.              Все же, Алфорд сам, своей же любовью, давал всем возлюбленным знать, что они в его руках — хрупкие бабочки, умиляющие волшебника и своей мгновенной красотой скрашивающие безбрежный океан его жизни.              Джоанна нашла себя рядом с Освальдом. Осталась после того, как он стал смертен. Странник часто стал шутить про то, что у него на Бессмертного Короля особые планы. Алфорд неловко усмехался.              А потом наступил на те же грабли.              Он был однажды влюблен в принцессу. Был ее любовником, скрытым покровом ночи. Иногда — очень, очень редко и глотая слезы — он навещал не ее, но ее детей, пел им колыбельные или искал в их румяных лицах черта своей любимой. Принцесса не сумела вынести своих чувств, обезумела, сказала, что кроме Алфорда ей никто не нужен, что ее муж противен ей, ее дети ей ненавистны. Если бы Алфорд знал, что все так обернется, то не стал бы и смотреть в сторону дворца, но ту речь он посчитал минутой слабости.              Хрупкая принцесса оказалась слабее, чем он думал, и своими же осколками она ранила свою младшую дочь — прямиком в мягкий живот ножом для писем. После — себя, тем же ножом, но уже в глазницу.              Взращенные в неволе золотой клетки, привыкшие к чистоте, манерам и трепетному дыханию принцы, принцессы, герцоги, графы и бароны с тех пор стали казаться Алфорду сухими цветками, требующими за собой бережного отношения и постоянной любви, единственной и вечной.              Алфорд сам же поклялся более никогда не любить никого из дворцовых, но принц Эдвард сам привлекся к нему, и очень скоро переглядывания стали долгими взглядами. После были долгие разговоры в тени покоев или в саду, и каждая их встреча рождала все новые и новые поводы для всего дворца как следует промыть им все кости. Верно, ведь старший принц еще не нашел невесту, а король, творящий сущую ахинею с финансами и нервирующий северное королевство, и думать забыл об этом.              Разговоры стали обрастать скромными, но верными потугами в откровенность, которой Алфорд боялся. Но бежать от своих чувств было глупо, да и Эдвард целиком понимал его страхи и встречал их ироничной ухмылкой.              Первые поцелуи расцвели в саду, среди гиацинтов и гортензий, и Алфорд словно впервые ощутил себя не столь влюбленным, сколько любимым; именно той ночью, когда поцелуи обжигали мужской страстью, Алфорд разрешил себе полюбить и отдаться.              Зря? Быть может. Но рядом с Эдвардом, дар в котором кипел живым рвением, Алфорд чувствовал себя спокойно. Позволял себе расслабляться всеми мыслями. Позволял тревожиться, но запрещал себе считать Эдварда лишь небольшим, сладким сном, забвением на вечном жизненном пути волшебника.               III              — Эдвард, ты спятил?              Этими тремя словами Генри порвал устоявшуюся между ними связь, сшитую из нитей откровения и украшенную непритворным беспокойством, выделанном из подлинных братских уз. Трудно было Эдварду слышать эти слова, сказанные несерьезным, злобным тоном, прорезавшимся в еще совсем юном голосе брата.              Труднее было вынудить себя улыбнуться.              — Я не шучу. Смерть наших родителей прекратит нервировать всех графов. Оба лагеря улягутся и прекратят натягивать цепи в попытках добраться друг до друга. Первые достигнут своей цели, а вторые — лишатся того, кого были готовы защищать любой ценой.              — Эдвард… — начал Генри таким тоном, каким обычно говорят с прикованными к постели больными людьми: жалость, небольшое отвращение и невнятное раздражение на сам факт того, что приходится вообще разговаривать с этим подобием на человека. — Эдвард, доверие к тебе и без того держится на одном честном слове. Зачем ты мне это рассказал? Чтобы я велел заточить тебя в Цитадель, а Алфорда убедил вовсе не вмешиваться в дела королевства? Чтобы оно начало гнить, чтобы тебя считали извращенным изменником?              — Наш отец сходит с ума, Роб, — улыбнулся Эдвард, пряча за деланым весельем рвущуюся наружу истерику. — Понимаешь ты это? Войну осознаешь? Назревающий переворот? Не будет у нас все тихо и спокойно — вот, что ты должен осознать.              Генри полоснул по нему сталью своих глаз.              — Знаешь… Освальд был хоть сколько-нибудь последователен в своих интригах, а ты рвешься напропалую. Я надеюсь, тебе станет лучше…              — Ты считаешь это все — моей гордостью? Роб, плевать я хотел на трон! На Сердце тоже! Я просто желаю королевству всего самого лучшего, и отец, отравляющий власть, делает только хуже!              Генри просто покачал головой и ушел, оставив Эдварда наедине с собой и своими озвученными словами, которые младший принц не принял во внимание, а оставил в комнате, чтобы те налипли на воздух и вынудили Эдварда стыдиться и переживать.              Вопреки ожиданиям брата, Эдвард не стал тосковать, а достал два кубка и бутылку вина, поставив эти скромные яства на стол, и устало вздохнул, расслабляясь в бархатном кресле.              Его глаз коснулись чужие, мягкие ладони, и кронпринц не сумел сдержаться от счастливой, усталой, мимолетной улыбки. Пальцы скользнули по щекам, и Эдвард накрыл их своими руками, удерживая тепло и негу.              — Совсем забросил бриться, — не без тонкой тоски усмехнулся нежный голос, льющийся лунным светом по серебряным колокольчикам.              — Тебе так не нравится?              — Мне любой ты нравишься, хоть бороду отрасти.              Эдвард запрокинул голову, прося приветственного поцелуя, и Алфорд любезно коснулся его губ своими.              — Что сказал Генри?              — Выбрал не слушать меня. — Кронпринц звякнул кубком о кубок Алфорда. — Он считает, что ничем серьезным сложившаяся ситуация не грозит.              — Я слышал речи графов в северном замке. — Алфорд отставил свое вино. — Они готовятся к рассвету. По всему дворцу наставлены шпики.              Эдвард кивнул. Слова о таком масштабном событии не вызвали в нем особых эмоций, а вино и вовсе притупило всякие сильные эмоции.              — Все произойдет само собой.              — Но Генри…              — А что Генри?              — Он знает про нас, — весомо нахмурился Алфорд. — Решит, что мы были в сговоре и сами же убили короля с королевой.              Эдвард встал с кресла и, болтая вино в кубке и расстегивая пуговицы на своей сорочке, двинулся к Алфорду. Розовые губы обнажили фарфоровые зубы в легкой улыбке.              — Пусть он решает, что хочет, а ночь перед этим всем я хочу провести с тобой…               IV              Принц и с этого момента единственный наследник на королевский престол застыл перед постелью своего умертвленного брата, лежащего рядом с убитым волшебником. Залитые кровью тела и простыни источали густой запах железа и нелестный запашок внутренностей, и принц поморщился — хотя наверняка отвращение было вызвано самим открывшимся видом, недостойным являться посмертной картиной его старшего брата. Погибнуть в одной постели со своим любовником, не успев натянуть хотя бы кальсоны… Весьма, весьма прозаичное окончание жизненного пути.              Пара стражников, сжимающих факелы, переглянулись и побледнели, опасаясь того, что юный принц вот-вот станет плакать или убиваться, но ни следа оцепенения не было в его фигуре, только еще не наступившая скорбь. Воздушная сорочка и надетые впопыхах кюлоты делали его похожим на призрак самого ночного путча.              — Уберите тут. — Принц Генри лишний раз внимательным взглядом окинул опочивальню покойного брата. Внутренности дворца кипели криками стражи и придворных, лязгом оружий и сапог, и каждый резкий звук отдавался тягучим эхом. — Брата следует похоронить в склепе, отца и мать тоже.              — А что о волшебнике?              — Сам пропадет. Волшебники не умирают…              Только сказав это, принц застыл, изготовился, как кошка, для упругого прыжка. В два шага юноша оказался рядом с постелью, тут же хватив кулаком по лицу мертвого брата. Стражники, сжавшие эфесы своих мечей, обомлели, ведь одно дело — привычная кровь и внутренности, вылезшие из разорванных животом, а совсем иное…              Бледный воск, сползший с черепа мертвеца, облепил перчатку принца и оголил голые ряды зубов.              — Что же это…              — Это — простая обманка, — пожал плечом принц, не обернувшись и не сменив напряженной позы. — Грубая смесь магии и простой смекалки…              По лицу Генри прокатилась мрачная тень, сдвинувшая его брови и сжавшая его губы, после чего глаза принца озарились неясным, будто пророческим светом. Медленно сняв испорченную перчатку, юноша распластал ладонь по искореженному лицу мертвеца. От раскаленной кожи стала расползаться плесень жирного пепла, и за считанные мгновения от тела не осталось ничего, кроме серых хлопьев, которые скрылись большей частью под одеялом. То же самое принц проделал и с телом убитого волшебника. Длинные волосы, разметавшиеся по подушкам, голой груди и полу, вспыхнули, как сухие ветви.              — Выходит, принц и волшебник скрылись, — проговорил капитан, хмуро оглядывая пепельный результат неясных действий принца.              — Да. В этих болванках не было и части той силы, что заключалась в моем брате или в Алфорде. — Принц Генри тяжело вздохнул, сжимая кулак. — Приказ тот же. Оуэн?              Капитан с трудом оторвал взгляд от разворошенной постели и вышел из покоев кронпринца вслед за принцем Генри.              — Оуэн, идешь со мной. Мне нужно объявить народу о смерти короля, кронпринца и волшебника.              — Вам?..              — Что тебя смущает?              Капитан Оуэн резко вдохнул и заговорил:              — Если они скрылись, живые и невредимые, то точно попытаются вас убить, едва вы явитесь для речи.              — Херня, — поднял брови принц. — Хотели бы меня убить — убили бы сразу. Отошли приказ, чтобы в сборище черни затесалась парочка наших. Пусть ищут что-то подозрительное.              — Сейчас…              — Нет. — Впервые в лице принца, угрюмом и напряженном, проступили искренние, детские черты. Юноша опустил взгляд на свои сапоги, и потер голую костяшку большого пальца. Его ладонь, обычно обернутая в кожу перчатки и сейчас выбравшаяся из ее оков, была похожа на женскую: не тронутая ни мозолями, ни заусенцами или холодом кожа казалась нежной и мягкой, как после козьего молока и меда. Вся фигура принца показалась Оуэну еще неокрепшей, хрупкой, неопытной, и слова принца только подтвердили это: — Останься со мной, мне нужно с кем-то говорить.              Оуэн кивнул. У юного принца не осталось никого, кто передал бы ему свои знания, а королевство рухнуло на его плечи непомерным грузом.              — Как прикажете поступить с Лунным Орденом?              — Всех, кто не успел скрыться, нужно казнить на площади. Лидера восстания посадить в Цитадель. Звездный Орден… Решим. Успеется…              Оуэн кивнул. Успеется. Верно.               V              — И как… — Джетт осекся и прокашлялся, потер лицо. — Твою мать, меня месяц всего не было…       — Слухи тебе ничего не сказали?       — Слухи — чепуха полная.       Генри вздохнул и впервые улыбнулся. Теперь он был королем. На его щеках цвела серебряная краска, волосы были заплетены в сложную прическу, сверкающую украшениями серебра, тонкие перчатки серебрились аккуратной вышивкой, одежды огибали широкий треугольник спины и почти девичью талию.       Распахнулась дверь, и на пороге возникла высокая фигура придворного лютниста. Мальчишка поставил на стол между придворным бардом и королем шкатулку темного дерева, изрезанную волнами, ракушками и рыбьими хвостами.       — Взгляните, — кивнул покрасневший, слегка взбудораженный лютнист и отступил на шаг. — Она лежала у меня в покоях, когда я вернулся с обеда.       Генри, стянув перчатку с одной руки, другой открыл шкатулку.       На красном бархате лежал дневник с богатой обложкой. Генри медленно открыл его и увидел ровные строки, выписанные рукою брата. На первой странице было выведено легкое, слегка глуповатое, но такое весомое и важное «Напутствия от старшего принца к младшему».       В наступившей тишине Генри прошелестел страницами, добрался до последней и увидел крохотные строки в самом низу последней страницы: «Потерпи годик, и там разберемся».       — Вот придурок…