Часть 1

Осенью Валя и Фрида опять бегали в школу. Вале, правда, хотелось устроиться на завод, но отец настоял, чтобы она не бросала учёбу — человек будущего должен быть образованным, тем более, что и советская власть дала возможность учиться всем желающим. По правде говоря, Шахмагонов, учредитель гимназии на Богоявленской улице, где занималась Валя, а раньше и старший брат Митя, в прежние времена не требовал платы с учеников из малообеспеченных семей. Но разве сравнится этот жест великодушия с нынешними учебными заведениями, гостеприимно распахнувшими двери для детей бедноты! Частную гимназию Шахмагонова в восемнадцатом году, согласно положению ВЦИК о ликвидации гимназий, переименовали в Единую советскую трудовую школу 2й ступени. Улицы переименование ещё не коснулось и она покуда оставалась Богоявленской. В целом же казалось, будто в школе ничего не переменилось, и новая вывеска над парадным входом — лишь прикрытие, мишура для видимости. Прошлое, как его ни изничтожали, выглядывало отовсюду, начиная с двуглавого орла, проступавшего из-под слоя краски. Если уж сдержанную по природе своей Валю это злило, то пылкую Фриду и вовсе приводило в неистовство. Заведующим назначен Борис Иннокентьевич, бывший инспектор гимназии, норовящий насаждать в советской школе старорежимные порядки, даром что должность инспектора упразднили всё в том же восемнадцатом. Против введённых им уроков закона Божьего ученики под предводительством Вали и Фриды подняли бучу. Кроткому священнику из соседней Богоявленской церкви пришлось отказаться от занятий. От романской теории отбиться не удалось. — Ему бы кадетским корпусом командовать, а не школой заведовать. Куда смотрит губнаробраз? — шумела недовольная Фрида. — И сел в Ладоге старейший Рюрик, а другой — Синеус — на Белоозере, — подхватила Валя, передразнивая лектора. — По какому праву нас заставляют учить про князей и царей? Сам он и есть Синеус! Прозвище Синеус крепко, как репей, приклеилось к завшколой. Но старорежимный заведующий — это полбеды. Настоящие враги, самые непримиримые, подвизались тут же, среди сверстников. Кого только тут не было! Купчики, поповичи, скауты, чиновничьи да нэпманские сынки, словом, все отпрыски бывшего цвета Калуги. Эксплуататоры. Неожиданно оказалось, что их куда больше, чем ребятишек с рабочих окраин. Школа незаметно разделилась на два лагеря — пролетариев и «жоржиков», на переменах то и дело возникали словесные стычки, грозившие со временем перерасти в кулачные. При попустительстве Синеуса «жоржики» захватили все ответственные посты, их голоса неизменно перевешивали на каждом голосовании. Хоть плачь от досады! Неразлучная парочка — сын дьякона Фоня Квас и сын трактирщика Шурик Золотарёв — досаждали своими выходками. Но куда больше Фони с Шуриком, больше всех «жоржиков» вместе взятых Вале доставлял неприятностей председатель учкома Гога Каретников. Валю раздражало в нём всё: и его позёрство, и подчёркнуто лощёный вид, и манера горделиво держать голову, и чёрный скаутский галстук, и нашивка в виде волчьей морды на рукаве. Всё в нём прямо-таки кричало: «Вот я какой! Завидуйте мне!» Он не таясь курил папиросы, демонстративно щёлкая зажигалкой в форме сапога. Лучше всех крутил «солнышко» на брусьях в гимнастическом зале. На спор с закрытыми глазами распутывал завязанные ребятами хитрющие узлы — Валя всегда отворачивалась, чтоб не видеть, как проворно двигаются его ловкие пальцы. Мог одной левой побороть главного школьного хулигана Бориску-Врангеля. Надменно поглядывал на всех, кто не принадлежал к «его» кругу. Наконец, то, что отец его открыл магазин на Базарной площади, тоже не прибавляло Гоге весу в Валиных глазах. Взаимная неприязнь заставляла врагов дразниться совсем уж по-детски, но и тут, что самое обидное, Вале не удавалось одержать верх. — Что, снова не выгорело, проклятьем заклеймённая? — съязвил Гога, когда общешкольное собрание большинством голосов отстояло романскую теорию. — Не задавайся, Го-гоч-ка! — презрительно протянула Валя. Скаут невольно сжал кулаки. — Меня зовут Жорж, имей в виду, комси-комса! — Жоржик и есть, — рассмеялась Валя. — Какой из тебя волчонок, Жорж Борман! Завоешь, когда вылетишь из учкома, как пробка. Гога сложил из пальцев кольцо и, снисходительно улыбнувшись, сквозь него, как в лорнет, поглядел на Валю. — Уж не вы ли меня вытурите, сударыня Азарова? Ну а, положим, за что-с? Происхождением не вышел? — Не кривляйся, Жоржик! Твой отец нэпман. — Не нэпман, а красный спец. Между прочим, партийный, как и твой. — Ненадолго. В первую же чистку выгонят его в три шеи, — огрызнулась Валя, повторяя слова отца. — Выгонялка не выросла, — нагло ухмыльнулся Гога. Звонок оборвал перепалку, далеко не первую и не последнюю. В следующий раз в учкоме спорили, кому выдавать бесплатные завтраки: всем детям или только нуждающимся? Валя и Фрида стояли за нуждающихся. Когда все охрипли от спора, слово взял Гога Каретников. — Я считаю, что завтраки нужно выдавать всем. Дети есть дети, все одинаково хотят есть. Пусть придётся понемногу, зато получит каждый, — заключил он. На том и порешили. В глубине души Валя сочла это справедливым, но на следующий день в столовой агитировала ребят отдать свои завтраки голодающим. Школа работала нерегулярно — нечем было топить, не хватало на всех учебников, тетрадей. Зимой стало совсем худо. В нетопленных кабинетах от дыхания шёл парок, замерзали чернила, а озябшие пальцы не удерживали карандаш. Нередко вместо уроков учителя и старшие школьники отправлялись за дровами в бор над Яченкой. Ученики помладше тем временем собирали по дворам макулатуру для недавно восстановленной Говардовской бумажной фабрики. Именно тогда кому-то пришла в голову светлая мысль разобрать хлам на школьном чердаке. Сколько истлевает там старой бумаги, а сколько выйдет из неё тетрадок! Буржуйчики отказались пачкать руки, мол, довольно и того, что их используют в качестве тягловой силы. Возможно, потом кто-то из них сильно об этом пожалел. Ребята, поминутно чихая от пыли, ворошили слежавшиеся бумажные кипы. Ничего интересного в них не попадалось: полинявшие ведомости, отчёты, исписанные тетрадки, пожелтевшие газеты времён Деникина. Неожиданно всё примечающая Фрида заметила, что «жоржик», увязавшийся на чердак не иначе, как из любопытства, мельком просмотрев какую-то бумажку, быстро скомкал её и сунул в карман. — Отдай сейчас же! — подскочила Фрида. — Чего прицепилась? Нет у меня ничего, — невинно захлопал ресницами «жоржик». — Отдай, говорю! — наступала Фрида. Выражение её лица не предвещало ничего хорошего, чёрные глаза сверкали угрожающе. Фрида могла кинуться в драку, если понадобится. На подмогу подруге подоспела Валя. Не выдержав напора, «жоржик» вытащил из кармана бумажку и, скривив рот, протянул Фриде. Девочки отошли к окну и развернули злополучный листок. Декабрьский свет с трудом пробивался сквозь паутинные занавеси, чернила давно выцвели, но разобрать написанное мальчишеским почерком всё же было возможно. — Гимназисты, записавшиеся добровольцами в Белую гвардию. Тысяча девятьсот восемнадцатый год, — прочла Фрида и от охватившего её волнения присвистнула. — Вот так сокровище! — Как его только не уничтожили… Первоклассный материал для стенгазеты, — обрадовалась Валя. Где-то они теперь, те отчаянные гимназисты? На земле ли, под землёй? Сложили головы за Добровольческую армию или бродят по всяким там Парижам да Стамбулам? И ведать не ведают, какое свидетельство их жизни чудом сохранилось на школьном чердаке. — А ведь в Калуге, наверное, остались их родственники… — подумала Валя, изучая список. Вдруг она вздрогнула, вырвала листок из рук Фриды, впилась в него жадным взглядом. — Не может быть! — Ты что? — удивилась Фрида. — Погляди сюда, — шепнула Валя, указав пальцем в середину списка. — Каретников Олег. Ты думаешь, много у нас в городе Каретниковых? Это родной брат Гоги. И я… — голос её зазвенел. — Я подниму на собрании вопрос о председателе учкома. Уж теперь-то придёт конец засилию буржуйчиков! А пока вывесим список в стенгазете, пусть все видят. Синеусу донесли о находке, однако принимать меры оказалось поздно. Список уже красовался в выпускаемой Валей стенгазете «Красный школьник». Даже если сорвать газету, толку мало, фамилии юных добровольцев всё равно успели увидеть все, кому не лень. Особенно всех заинтересовала фамилия Каретников: Олега мало кто помнил, многие слышали о нём впервые. Новость о подавшемся к Деникину брате Гоги Каретникова облетела классы со скоростью молнии. Школа гудела как растревоженный улей. Виновник торжества расхаживал, беспечно заложив руки за спину, словно происходящее его не касалось. Волчья морда по-прежнему грозно скалилась с нашивки на рукаве. Показное безразличие Гоги вызывало у Вали недоумение: неужели он не понимает, что его самоуправство скоро окончится? Никогда прежде её неприязнь к надменному скауту, врагу из врагов, не обретала такой силы, как теперь, сердце жаждало справедливости. Валя, как и обещала, вынесла на общешкольное собрание вопрос: может ли брат белогвардейца оставаться председателем учкома? — Я считаю, что в советской школе подобные вещи недопустимы, — заключила она, решительно тряхнув головой. Конец её речи потонул в оглушительном свисте — это Фоня с Шуриком, не жалея глоток, защищали дружка. Гога сидел прямо, с невозмутимым лицом, лишь изредка искажающимся мимолётной ухмылкой. Однако взгляд его был мрачен. Комсомольцы единодушно поддержали Валю. Но идеологический враг оказался сплочён и не собирался сдавать позиций. У Гоги нашлись защитники, то самое пресловутое нэпманское большинство. С оправдательной речью выступил Синеус. — Нет сомнений в том, что Олег Каретников приходится братом Георгию Каретникову, — степенно говорил завшколой, оглядывая притихшее собрание. — Но ответчик ли брат за деяния брата? Кроме того, кто докажет, что Олег действительно служил у Деникина? Вдруг его фамилия угодила в список по ошибке или злому умыслу? Все мы знаем, что отец его примерный большевик. Я скорее поверю в то, что Олег Каретников сражался в красных частях и погиб, защищая революцию. Судьбу Гоги решило голосование. Валя, кусая от досады губы, считала поднявшиеся в едином порыве руки: против исключения Каретникова. Против, против, против… На стороне Гоги опять оказалось большинство, сохранившее за ним пост председателя учкома. Он снова победил и теперь мог безнаказанно смеяться над Валей. По крайней мере до следующих выборов, если общая обстановка до них не изменится. Валя понуро брела домой, в старый домишко у пустыря напротив железнодорожных мастерских. Ледяной ветер задувал в лицо, пытался забраться под кургузое пальтецо. Запястья, не прикрываемые толком короткими рукавами, пощипывал мороз. Валя потуже затянула концы полушалка и спрятала руки в карманы. Позади снег заскрипел под чьими-то шагами. Валя посторонилась, давая пройти, но прохожий не торопился обгонять. Он шёл рядом, приноравливаясь к шагам Вали. Ненавистный голос зазвучал над ухом. — Вы нынче в одиночестве, мадемуазель? Где же наша пылкая защитница прав угнетённых? Организовывает очередной митинг? — Где дружков потерял, Жорж Борман? — привычно отбилась Валя. — В кабаке или в церкви? Она ускорила шаг, жалея, что не дождалась Фриду. Вдвоём бы они обработали скаутёнка за милую душу. Валя, конечно, справилась бы и в одиночку, не впервой, просто сейчас не хотелось ни с кем препираться. Гога охлопал себя по карманам, извлёк пачку папирос и зажигалку-сапожок, картинно подбросил папироску, поймал её ртом на лету, закурил. Видя, что на Валю все эти действия не производят ни малейшего впечатления, он продолжил расспрашивать. — Не весело, комси-комса? Понимаю. Поражение надо принимать с достоинством. Как ни странно, в голосе Гоги не чувствовалось прежней издёвки. — Катись краковской, задавака, — посоветовала Валя, не поворачивая головы. — С тобой как с человеком говорят, а ты огрызаешься. Валя быстро повернулась, оказавшись с Гогой лицом к лицу. Он курил, сытый, самодовольный, в добротной одежде, не знавший нужды, не поднимавший ничего тяжелее скаутского посоха. Такая горячая волна обиды и ненависти неожиданно поднялась внутри, что Валя не сдержалась. И ей было плевать, что подумают удивлённо оборачивающиеся прохожие. — Послушай, ты… человек! Что вообще полезного ты сделал в своей жизни? Только дуришь ребятам головы, заманиваешь в скаутский клуб. А голодному хоть раз помог? На субботнике работал? Или, может, дома все дела на тебе держатся? Да где тебе, белоручка! Привык на прислугу надеяться! Она выхватила руки из карманов, сорвала варежки, протянула к нему огрубевшие, покрытые трудовыми мозолями ладони. — Видишь? Чем ты сможешь похвалиться в ответ? Давай! Развяжешь морской узел? Или покажешь приём джиу-джитсу? Гога выплюнул папиросу. Внимательно оглядел красные от холода девчоночьи руки, усмехнувшись, пожал их. Валя вырвалась, как ошпаренная, Гога рассмеялся. Они снова пошли рядом. С Богоявленской улицы свернули на Воробьёвскую, спускавшуюся к Оке. Гоге Каретникову вообще-то надо было в другую сторону, но он, досадуя сам на себя, упрямо следовал за девчонкой в коротком, не по возрасту, пальто, не защищавшем от холода. Хотелось снова закурить. — Да, я и впрямь, как ты выразилась, белоручка, — кивнул Гога. — Поэтому ты меня презираешь, всё стараешься уколоть побольней. Сегодня, надо признать, тебе это почти удалось. — Отойди, — попросила Валя сердито. — Не то подумают, что связалась со скаутёнком, сынком нэпмана. — Боишься сплетен? Ха-ха! Про братца твоего неспроста болтают, дескать, секретарь комси… Комсопли… — Гога хмыкнул, притворяясь, будто никак не совладает с мудрёным словом. — Комсомольской, прости господи, ячейки, а путается с поповской дочкой. Как говорится, в чужом глазу соломинку… Валя вспыхнула. Замечание угодило в цель. Она однажды наблюдала, как Митя прогуливался возле скаутского клуба, помещавшегося в здании бывшей духовной семинарии, принялась стыдить брата, но тот, хоть всерьёз смутился, велел ей идти домой и не совать нос в чужие дела. Валя притворилась, будто уходит, а сама притаилась неподалёку за деревом и видела, как из клуба выбежала Тина Богоявленская, оглянулась на окна — не следит ли кто, засеменила прямиком к Мите. И вот теперь Гога нарочно бередил душевную рану, мстя за давешнее унижение. — Ври больше! — озлилась Валя. — Жоржик Борман, нос оторван, вместо носа папироса! — Зачем мне врать? У-у, тут такая история, Ромео в обнимку с Джульеттой в уголочке рыдают от зависти. Валино терпение иссякло. Ещё немного — и она вцепится ногтями в румяную откормленную физиономию. Остановившись, она опять выдернула руки из карманов, воинственно подбоченилась. — Ты вообще зачем за мной увязался, буржуйчик недорезанный? Братом попрекаешь, а так подумать, у тебя у самого ко мне интерес. Она полагала, что Гога картинно расхохочется, как обычно, примется паясничать. В драку, пожалуй, не полезет, не позволит скаутская гордость. Да и то — председатель учкома дерётся с девчонкой на улице! Но Гога оставался спокоен и даже необычно серьёзен. Он заговорил без ужимок, по-взрослому. В словах его Вале впервые почудилась боль. — То, что недорезанный, так то ваши недоработали в восемнадцатом. Благодарю покорно, с тех пор я знаю, что такое голод, чувство обречённости, страх перед погромом. Я помню, как у нас конфисковали дом, лесной склад, как отца обложили контрибуцией, велев в трёхдневный срок внести тридцать тысяч рублей, и как плакала мать, понимая, что в следующий раз нам не собрать такой суммы. Да, если хочешь знать, Олег ушёл добровольцем, как оказалось, не он один. В подробности он меня не посвящал, а последнее письмо от него пришло осенью девятнадцатого из-под Орла. О дальнейшей судьбе Олега я ничего не знаю и по понятной причине помалкивал о том, что у меня вообще был брат. И вот, казалось, те страшные времена позади, жизнь понемногу возвращается на круги своя, большевики разрешили вольную торговлю, можно не трястись постоянно за собственную шкуру. Да где там! Тебе постоянно тычут в нос происхождением, напоминают, что ты другой, не такой, как надо для нового мира. Попрекают братом, который, похоже, страшен даже… мёртвый. Ну хоть за человека принимают, на том спасибо. Я не должен был говорить всего этого, но злость, как ты убедилась, иногда требует выхода. Теперь мы квиты. До следующей встречи, комсомольская фея! Он галантно откланялся и удалился прочь непринуждённой пружинистой походкой. Валя смотрела ему вослед и не знала, радоваться ли победе, пусть и получившейся не такой, как хотелось.