9. Madonna

      Как только стало ясно, что третий новообращенный благополучно пережил смерть, оправился и уяснил, что нельзя пытаться напасть, клан Вольтури собрался в зале, расположенном на втором ярусе под клуатром.       Свет факелов плясал на стрельчатых сводах, отбрасывая длинные тени. Несмотря на полумрак, Мишель видел все очень ясно, с особенным интересом присматриваясь к Симону Кабошу — еще недавно мясник рушил Париж, выламывал двери домов почтенных горожан и крошил черепа, а сейчас… он казался притихшим, и Мишель отчетливо чувствовал его страх. Сам же он не чувствовал ни гнева, ни жажды мести одному из своих убийц — то время казалось сном, который видел кто-то другой. Спустя год ненависть выцвела, как старый гобелен. Мишель перерос свою смерть, и Кабош больше не был врагом — он был лишь очередным новобранцем, притихшим хищником, который сам до смерти боялся тех, кто стоял в тени стрельчатых сводов.       Жанна застыла рядом с Александром, напоминая изваяние из каррарского мрамора. Прислушавшись к ее чувствам, Мишель уловил смесь замешательства и азарта, а еще… что-то похожее на нежность. Не только к близнецу — ее отношение к брату никогда не менялось, и Мишель этого уже почти не замечал, подобно тому как человек не замечает шума дождя за окном или привычного шелеста листвы. Теперешняя нежность Жанны была направлена на Аро — смесь безграничного обожания, дочерней преданности и того благоговейного трепета, с каким паломник взирает на святыню.       От Лоизы четко улавливался липкий страх вперемешку с отвращением; она стояла рядом с Коринн, и Коринн держала ее за руку так крепко, будто пыталась не дать сбежать.       Аро шагнул вперед, привлекая к себе внимание — как будто и так все внимание не было сосредоточено на нем.       — Теперь, — прошелестел он, — когда все в сборе и нам не мешает шум, пора по-настоящему представиться. Для этого мира я — мессир Аро ди Вольтерра, глава банковского дома, чьи векселя принимают от Рима до Лондона. Мой почтенный соратник, — Аро вежливо кивнул в сторону Кайуса, — барон Кайус де Валуа-Монморанси, потомок боковой ветви великого рода, дворянин и закаленный в боях маршал. Его бледность — следствие тяжелого ранения в битве при Никополе и долгих лет в плену у неверных.       Кайус коротко кивнул.       — И наконец, — Аро понизил голос до благоговейного шепота, — его высокопреосвященство кардинал Марк — полномочный легат Его Святейшества, прибывший из Рима с миссией примирения и надзора.       Маркус даже не поднял головы. Мишель почувствовал исходящую от него волну бесконечной усталости, которая, впрочем, идеально вписывалась в образ святого мученика, изнуренного молитвами за грешную Францию.       Медленно подойдя к Жанне, Аро положил ладони ей на плечи.       — Мое самое драгоценное сокровище, мадонна Джованна ди Вольтерра. Моя единственная дочь и наследница всего, что я воздвиг. В этих землях ее будут звать на местный манер — Жанна.       Жанна не изменилась в лице.       — Мадонна ди Вольтерра не может появляться без свиты, — пропел Аро. — Адельхайд, дорогая, ты станешь ее дамой для сопровождения и ближайшей компаньонкой. Феликс и Симон, вы — ее пажи-телохранители. Симон, твое дело — молча стоять у дверей ее покоев. Феликс — быть на шаг позади в залах.       Феликс и Хайди молча поклонились, принимая эту роль, и Мишель почувствовал, что они не впервые изображают свиту любимицы своего создателя. Аро замолчал, будто задумавшись, глянул на Александра, и внутри все похолодело — вдруг его сейчас назначат в сопровождающие второго близнеца? Каким-нибудь советником, наставником, кем угодно… и тогда он будет видеть Жанну лишь мельком и издали…       — Мишель, — заговорил Аро, — ты — кавалер де Вольтерра, шталмейстер и личный сопровождающий моей дочери.       Мишель чудом сдержал радостную улыбку — это же было потрясающе. Это значило, что теперь он сможет на законных основаниях находиться в паре шагов от нее круглые сутки, подавать руку, помогая сойти с лошади или выйти из кареты, шептаться с ней за спинами гостей, склоняясь к уху под предлогом доклада, объяснять ей тонкости этикета, подоплеку интриг и скрытые смыслы в речах бургундских дворян…       — Я оправдаю ваше доверие, мессир, — ответил Мишель, склоняясь в поклоне. — Честь мадонны Джованны будет защищена так, как если бы она была королевой Франции.       Жанна улыбнулась одними уголками губ.       Аро медленно перевел взгляд на Александра.       — Ты — племянник, прямой наследник и капитан личной охраны барона Кайуса, шевалье де Валуа. Многообещающий воин, приехавший из итальянских походов, чтобы поддержать дядю.       Алек кивнул, принимая роль. Аро посмотрел на Лоизу.       — А ты, дитя мое, станешь кузиной Александра, юной мадемуазель де Валуа. Для всех вы — брат и сестра, потерявшие родителей в итальянских войнах.       Лоиза вздрогнула от неожиданности.       Жанна не пошевелилась, но Мишель ощутил от нее такую острую вспышку ревности, что ему на миг стало страшно — она на самом деле хотела растерзать Лоизу в эту секунду.       Рената, Шарлотта и Коринн стали дальними родственницами Аро, мадоннами из Италии, Деметрий и Сантьяго — старшими егерями и лейтенантами охраны, Элиазар — советником-легистом, а Антуан — главным казначеем и хранителем печати.       — Теперь вы знаете свои имена, — негромко продолжил Аро. — Но также вы должны понимать саму суть нашей игры. Золото правит мечом, а информация правит золотом. Я владею банком, чьи щупальца тянутся к каждому двору Европы. Мы — кредиторы королей, мы те, кто шепчет на ухо герцогам, когда им нечем платить наемникам, мы покупаем земли, аббатства и верность тех, кто считает себя хозяевами жизни. Мы станем настолько необходимы этой стране, что само упоминание Дома ди Вольтерра будет вызывать трепет, смешанный с облегчением. Мы будем контролировать поставки зерна, чеканку монет и даже движение войск… вы понимаете?       По спине Мишеля пробежал холодок — это было чем-то запредельным. Все это время он считал Вольтури просто могущественным кланом хищников, ищущих убежища, но Аро не искал убежища — он строил незримую клетку для всей Европы.       — За руку мадонны Джованны будут сражаться, — голос главы ковена потеплел. — Лучшие дома Франции, Бургундии и Англии выставят своих сыновей, лишь бы породниться с капиталом Вольтерра. Каждый соискатель ее расположения принесет нам свои тайны, свои земли и свои союзы на блюдечке. Мы будем обещать, намекать и позволять им надеяться, и пока они будут оспаривать право танцевать с ней на приеме — будут подписывать векселя и открывать нам двери своих замков. Ты, Мишель, будешь отсеивать недостойных, внушая им, что мадонна неприступна и заставляя платить все больше и больше за одну лишь возможность быть представленными.       Мишеля захлестнула волна бессильного отвращения от того, как этот человек превращает Жанну в товар, в самую дорогую, но все же вещь, которую выставили в витрине, чтобы выманить деньги у алчных дураков. Он думал, ее это тоже заденет, но нет — она слушала отца с азартным блеском в глазах; а вот от Александра полыхнула точно такая же острая вспышка ревности, какая секунду назад иссушала его сестру.       — Война — наш лучший союзник, — прошептал Аро. — Герцог Бургундский ненавидит дофина больше, чем англичан, а англичане ждут, когда они оба окончательно истощат друг друга. Им всем нужны деньги, чтобы продолжать эту резню, и когда они приползут к нам за золотом, они увидят Джованну. Очаровательную наследницу бескрайнего капитала… Тот, кто назовет ее женой, получит право диктовать условия самому королю.       — Я не умею, — сказала Жанна. — Отец, ты же знаешь, я не умею. Смеяться над их глупыми шутками, играть ресницами, делать вид, что их слова имеют значение…       — Именно это нам и нужно, дорогая, — Аро погладил ее по щеке. — Твоя холодность, твоя отстраненность и это поистине королевское изящество. Будь недосягаемым идеалом, мраморной богиней, взирай на их суету свысока… Чем меньше ты будешь им улыбаться, тем дороже они будут ценить каждый твой взгляд. Но если кто-то из них позволит себе лишнее… примени свой дар.       На миг Мишелю показалось, что Жанна испугана, но она медленно и спокойно кивнула.       — Сегодня, на закате, отлив откроет путь, и кавалькада графа де Шарни ступит на остров, — Аро посмотрел в окно, где рассветные сумерки окрашивали пески Мон-Сен-Мишель в цвет запекшейся крови. — У них не так много времени до следующего прилива, а значит, они будут торопиться. Подготовьте малую залу для приемов, — распорядился он. — Мишель, ты встретишь их у нижних ворот и проводишь через лабиринт лестниц так, чтобы они почувствовали себя песчинками в этом божьем доме. Мы дадим им короткий ужин, немного вина и еще меньше надежды, и завтра весть о принцессе из Вольтерры разлетится по всей Франции.       Принцесса из Вольтерры… Мишель знал, что Жанна опасна, что она — оружие Вольтури, что ее боится даже Феликс, будучи вдвое ее выше и вдвое шире, и к этому он привык, и если бы ее отправили куда-то на поле боя — испугался бы за нее, но не удивился, а ею собирались торговать…       — Мессир, — не выдержал он, — вы же любите ее! Я чувствую это… вы любите ее как дочь, вправду как самое драгоценное, что у вас есть! Разве отец может желать своей дочери такой участи?       Шарлотта и Коринн разом шагнули ближе к нему, но Аро поднял руку, останавливая их.       — Именно потому, что я люблю ее, я и не хочу, чтобы она была беженкой, прячущейся по подвалам. Я хочу, чтобы короли преклоняли перед ней колени. Ты можешь чувствовать мои мотивы, но не имеешь права их судить, — отрезал он. — Ступай и готовь залу.

***

      Капители колонн малой залы были украшены резьбой, изображающей библейские сюжеты о мученичестве и суде. По влажным от морского тумана гранитным стенам струился холод, который не мог разогнать даже огромный камин, вытесанный из цельного куска скалы — пламя лишь метало неспокойные тени на потолок, заставляя каменных горгулий в углах казаться живыми.       Мишель подошел к восковым свечам в напольных канделябрах и принялся зажигать их одну за другой, подрезая фитили.       — Ты перечил отцу, — услышал он за спиной голос.       Мишель медленно опустил щипцы и лишь через несколько секунд обернулся. В полумраке залы Жанна казалась частью теней.       — Я просто напомнил, что у его самого ценного сокровища есть душа.       Она коротко фыркнула.       — Ни у кого из нас ее нет. Ты забыл, кто мы?       — Нет… но мне кажется, что моя душа все равно осталась на месте. Если бы ее не было, мне было бы все равно, — Мишель горько усмехнулся. — Но если я, будучи вампиром, могу любить тебя так, что это разрывает меня на части… значит, во мне еще что-то осталось.       Жанна ничего не сказала, но он ощутил это мгновенно — нечто едва уловимое, зыбкое, словно тень от крыла ночной птицы, скользнувшая по зеркальной глади.       — Ты смущаешься? — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать.       — Нет! — отрезала она так быстро и пылко, что это «нет» звучало как «да».       Мишель тихо рассмеялся.       — Если бы я был смертным, я бы сказал, что ты сейчас покраснела.       — Ничего подобного! — вспыхнула Жанна. — Я… я пришла вообще не поэтому… не чтобы обсуждать души!       — Конечно, — покладисто согласился он. — Но тогда зачем ты здесь?       — Ты сказал, что отец меня любит, — Жанна закусила губу. — Это правда? Ты это чувствуешь?       Сквозь величественную маску на него смотрел брошенный и бесконечно одинокий ребенок — Мишель кожей почувствовал эту острую потребность в любви. Жанна ревновала Александра, у которого появилось нечто свое, отчаянно желала найти опору в Аро, ей нужно было знать, что она не просто инструмент в руках великого кукловода…       — Да, — твердо ответил он. — Его любовь… не похожа на человеческую, он любит тебя как свое продолжение, как высшее достижение своего гения, но… но это все равно любовь.       Жанна нервно-растерянно закусила губку.       — Не только отец, — Мишель шагнул к ней, забыв о свечах. — Хайди считает тебя по-настоящему очаровательной… Коринн относится к тебе, как к младшей сестренке… и я… я уже говорил, но могу повторить тысячу раз.       — О, — она покачала головой. — Да… спорим, эта твоя любовь пройдет до рассвета? Скоро в эту залу войдут кавалеры из Бургундии. Они будут улыбаться, пить вино и льстить отцу… а потом отец подаст мне знак и я выберу одного из них. Самого заносчивого, того, кто будет смотреть на меня с вожделением. Я посмотрю ему в глаза и подарю ему такую боль, от которой люди сходят с ума за секунды, выверну его душу наизнанку, он будет ползать у моих ног, захлебываясь собственным криком, а я буду стоять и смотреть… и ты тоже будешь смотреть. И после этого, глядя мне в глаза, ты уже никогда не скажешь ни слова о любви.       В ее глазах плясали мириады искорок, и в который раз Мишель залюбовался этой нечеловеческой красотой.       — А что, если я влюблюсь в тебя еще больше?       Жанна вздрогнула.       — Ты думаешь, я вырос в оранжерее? — он сделал еще шаг, подойдя почти вплотную. — Я был оруженосцем под Азенкуром. Я видел, как лучшие рыцари королевства тонули в грязи, падая под градом английских стрел. Те, кто не погиб от меча, утонули в иле. Английские лучники — простые мужики в грязных рубахах — добивали герцогов и графов, вонзая кинжалы в щели забрал. Я сам выжил лишь потому, что мой господин упал на меня и закрыл своим телом от очередной тучи стрел. Я лежал под его трупом два часа, слушая, как мародеры обдирают мертвецов… и ты думаешь, я испугаюсь тебя?       Жанна растерянно моргнула. Она знала его уже год, но почему-то ни разу не задумывалась, что происходило в его жизни до восстания кабошьенов. Он не рассказывал, а она не спрашивала — ни она, ни кто-то другой. В целом мало кто из ковена любил говорить о своем прошлом, разве что Феликс хвастался своими бесконечными землями, где он был единственным законом, как загонял кабанов и как лучшие псы в Кастилии подчинялись только его свисту. Остальные молчали, хотя и не скрывали, но кому захочется лишний раз обсуждать нищету или бордели? Или грязь в окопах Азенкура?       — А мы тогда были в Тоскане, — пробормотала Жанна. — Туда долетали вести о войне, и Хайди иногда пересказывала слухи, что Франция истекает кровью, что поля завалены телами, а короли сходят с ума… мы думали, отец направится туда, но он, похоже, решил повременить.       — О, конечно, — усмехнулся Мишель. — Зачем вступать в бой, когда англичане и французы могут сами превратить свои города в руины, готовя почву для вашего прихода?       Свет свечей блестел на его волосах, окружая голову Мишеля нимбом, который так странно контрастировал с его словами о трупах и мародерах. Он был слишком красив для этой грязи — изысканной породистой красотой, которую она привыкла видеть у принцев крови, но без их самодовольной скуки: тонкие черты лица, печальные и одновременно дерзкие глаза, полуулыбка-полуусмешка, полная такого горького очарования, что Жанне захотелось коснуться пальцами его губ — просто чтобы проверить, не рассыплется ли прахом этот золотой образ.       Она смотрела на него год, а увидела будто только что.       — Если ты будешь смотреть на меня так долго, — Мишель понизил голос, — кавалеры из Бургундии решат, что ты уже выбрала себе жертву на этот вечер и, боюсь, умрут от зависти прежде, чем ты успеешь применить к ним свой дар.       Жанна отвернулась.       — Я просто… не представляю тебя в такой бойне.       — Но ты же впервые меня увидела именно там, — Мишель смотрел ей прямо в глаза. — Когда меня тащили по камням, как забитый скот. Ты видела, как мясник заносил надо мной свой топор, как я лежал в крови…       — Раньше, — перебила его Жанна. — Мы увидели тебя раньше. Когда тебя арестовали и вели к Монфокону.       Его брови взлетели вверх.       — Ты… ты была там?       — Александр хотел посмотреть на штурм, — она слегка недовольно дернула плечиком. — Мы были снаружи и я видела только то, как тебя вывели алебардники. В толпе кричали, что ты плюнул в лицо герцогу.       Мишель отвел взгляд к догорающей свече.       — Да, я сделал это, и если бы у меня была еще одна жизнь, я бы сделал это снова, даже зная, что за этим последует. Я не смог вынести его бесстрастия. Вокруг была кровь, крики, вонь мясников Кабоша… А он просто стоял и смотрел. Холодно. Высокомерно. Словно мы были мусором. Он предал своего короля, предал собственную дочь… и я не выдержал.       — Почему тогда ты не убил его?       — Я бы хотел, но, — хмыкнул Мишель, — видишь ли, меня обезоружили еще в дверях и связали.       — Ты можешь найти его теперь, — помолчав, сказала Жанна. — Этого герцога. Пробраться к нему среди ночи… ты же можешь быть бесшумным. Ты можешь просто сломать ему шею или заставить молить о смерти.       — Живым он сейчас стоит гораздо больше, чем мертвым, — тихо произнес он, качнув головой. — Если он умрет сейчас, Англия поглотит все, Бургундия вцепится в глотку дофину с новой силой, мстя за вождя, и начнется такая резня, что восстание Кабоша покажется детской игрой. Пусть живет. Время — это единственное оружие, против которого у него нет защиты.       — А я убила их всех, — прошелестела Жанна. — Всех до единого.       Мишеля окатила волна жара погребальных костров Лангедока.       — Ты говоришь о тех, кто пришел в Каркассон? О крестоносцах Симона де Монфора?       — О нет. Это были не крестоносцы. Это были простые горожане, — она сомкнула губы. — Но сжигать людей они умели не хуже. После они корчились в том же огне… я заставила их почувствовать боль от каждой сломанной и раздробленной кости. Они пережили смерть тысячу раз, прежде чем я позволила им действительно наконец-то умереть. Они умоляли меня о смерти.       Ее живые пронзительные глаза впитывали в себя свет камина, и Мишелю почудилось, что это не пламя отражается в них, а сама Жанна источает багрово-яростный свет. Сколько он знал ее — она ни разу не говорила о себе. Ничего, кроме того, что родилась в Каркассоне и знала катаров, но сама была христианкой. Они говорили о многом, но никогда — о ней…       — Кого они отняли у тебя, Жанна?..       Она защищала своих Добрых Людей с такой страстью, словно сама была одной из них, хотя и отрицала это. Может быть, это был возлюбленный? Возможно, один из катаров, тот, кто читал ей те самые заповеди ангелов и держал за руку, когда над городом еще не висел запах дыма… Или просто друг? Или целая община друзей, заменивших ей семью?       Жанна болезненно скривила уголки губ.       — Мать.       — Мать?..       — Отец погиб. Нас осталось трое, — бесцветно заговорила она. — Мать, я и Александр. У нас были… средства. Деньги. Корова… понимаешь? Одинокая вдова, которая родила близнецов… и оба ее ребенка выжили… причем один из близнецов не похож на остальных детей… это же настоящая ведьма. А ведьм сжигают.       Мишеля пробрала дрожь и от ее голоса, и от картинки, ярко проявляющейся в воображении — образа семнадцатилетней девушки с фарфоровым лицом, которая могла бы стать украшением любого дома в Лангедоке. Он видел, как к их порогу приходят женихи — крепкие сыновья мясников или зажиточные подмастерья, привлеченные ее красотой и приданым, и как она качает головой, раз за разом отказывая им.       — Жанна… ты могла уйти, могла выйти замуж, сменить имя…       Жанна посмотрела на него так, что Мишелю стало неуютно.       — Уйти и оставить часть своей души?       — Прости меня, — искренне и поспешно произнес он. — Я сказал глупость. У меня никогда не было близнеца.       — Когда мы с Александром убежали, — тихо продолжила Жанна, — нас нашел Аро. Почти сразу. Я колебалась ровно до тех пор, пока он не пообещал, что после укуса мой брат станет… таким, как все. Когда я пришла в себя, то наконец смогла поговорить с ним по-настоящему… ладно, — перебила она саму себя. — Время идет. Скоро приедут эти бургундцы и я должна быть великолепной.       — Ты и так великолепна, — сорвалось с его губ. — Ты всегда великолепна.       Жанна тонко и невесело усмехнулась.       — Тем хуже для них.