Страница первая

      Драгоценная, золотая брошь в виде цветка, инкрустированная рубинами, изумрудами и сапфирами — изящный знак любви и смерти; лепестки красной розы и описанная вокруг чёрная лента, почти вся горящая тёмным жемчугом — нежность и страсть, которые соединились в этом пламенном любовном подарке. У этой вещи была замысловатая и долгая история, покрытая мраком тайны. Через века кровавым следом эту брошь носили самые богатые дамы Парижа и русского бомонда. Она красовалась у бледной шейки невесты Императора Карла, чья девственная красота покоряла сердца юных, пламенных юношей, и закаляла ненависть и придирчивость других богатых дам. Только, вот незадача. На утро невеста Императора была найдена в своей ложе с перерезанным горлом, а на молочной ткани её сорочки, пропитанной кровью, была приколота именно эта брошь. Спустя месяцы после этого случая «Fleur de déesse» — именно так назвали это украшение, что в переводе значило «Цветок богини», — была отправлена из Австро-Венгерской империи в далёкую, суровую Россию, в руки Княжеского рода Державиных. Покойной невесте это украшение подарил юный Алексей Сергеевич Державин, без ума влюблённый в красавицу, но она вернулась в руки его рода, как не старался бы от неё избавится.       Эту брошь в тысяча семьсот девяносто первом году для великолепной Княгини Елизаветы Петровны Державиной изготовил известный французский ювелир — Пьер Этьен де Лакот. Самый главный рубин — крупный камень идеальной огранки в форме, напоминающей сердце, принадлежал самому Графу Сен-Жермену, пленившемуся красой русской дворянки. Им самолично было изготовлено колье, где и был вставлен этот рубин, но Елизавета Петровна отвергла этот подарок. Только после смерти Графа камень нашёл свою обладательницу — в другом изделии, которое было изготовлено Пьером по завещанию самого Сен-Жермена.       С того дня прошло сто семь лет. Брошь объездила весь мир, и вернулась в родной Петербург, в руки наследного Князя — Павла Васильевича Державина. Март. 1898 год.       Слёзы лились по девичьему лицу, обжигали щёки, падали на руки и белоснежный, шёлковый платок, смятый между пальцев. Глаза щипало, а на языке чувствовался вкус горечи и соли. Перед глазами она не видела ничего, кроме стены влаги, и сил не хватало уже на что-то другое, пока рядом суетилась горничная.       На круглом столике стояла кружка с ромашковым чаем, к которой плачущая не смогла прикоснуться, как не уговаривала её Алина и приехавший доктор Евгений Дмитриевич Войцов. Он, как не старался, не был в состоянии успокоить девушку, и теперь разговаривал внизу с одним из лакеев.       — Екатерина Павловна! Катюшенька! — в комнату, подобно вихрю, ворвался обладатель высокого, мужского голоса, и мгновенно опустился на колени перед плачущей девушкой, взял её ладошку между тёплых своих и принялся целовать тоненькие пальчики.       Его голос и знакомый аромат, ударивший в нос, как-бы пробудил её от транса. Она поспешила сложить дрожащими пальцами измятый платочек и приложила к своим тёмным, длинным ресницам, на которых замерли капельки, похожие на росу. Когда к ней вернулась способность видеть, но в горле был всё ещё ком, девушка посмотрела на молодого человека, сидящего у её кресла. Это был Сергей Александрович Бестужев — близкий её друг.       Имя той, кто сидела в кресле, было известно, как Екатерина Павлова Державина. Княжна жила со своим отцом на Васильевском острове Петербурга; недавно ей исполнилось восемнадцать. Своей матери она не помнила, и всю жизнь росла в любви и уюте благодаря отцу. Павел Васильевич был добрым человеком и влиятельным меценатом; к нему обращались обездоленные, и он всегда помогал. К нему за советами приходили высокопоставленные друзья, и всегда пользовались его мудростью.       Но этой ночью Павел Васильевич был убит. Нашла его дочь, проснувшаяся под утро из-за шелеста и чьих-то голосов. С того мгновения прошло почти два часа, и за это время успел приехать врач, а Екатерина была в таком ужасе и горе, что могла только плакать. Алина — её горничная почти сразу же послала за Бестужевым — единственным, по-видимому, человеку, который был способен успокоить её.       Сам Бестужев был в таком состоянии, что, сначала не поверил, но был вынужден убедиться лично. Он не показал своих расстроенных чувств и шока, зная, что сейчас просто обязан поддержать свою подругу, ведь был истинным джентльменом.       — Простите, Сергей Александрович, что я вот в таком виде… Даже не переоделась, — постепенно голос начинал возвращаться к ней, и разум начинал возвращаться и превышать чувства, ей становилось стыдно.       Екатерина и вправду оставалась в ночном уборе — светлом, шёлковом платье, наброшенном на сорочку и завязанным тугим поясом, на манер корсета. В таком виде принимать гостей княжна просто не имела права, но Бестужев, который был приближённым и к обычным гостям не относился, наблюдал её в таком виде не первый раз.       — Что вы, Екатерина Павловна… Не важно это сейчас, умоляю, — Сергей коснулся её руки поцелуем, и хотел сказать что-то ещё, но осёкся, — Выпейте чаю, Катенька. Он успокоит вас. Послушайте хотя бы меня.       Дрожащими руками Державина взяла в руки фарфоровую кружку, чуть не расплескав какую-то часть напитка на цветочное блюдце, и сделала глоток, который было очень трудно проглотить из-за сухости и боли в горле. Сергей так и сидел подле неё, тёплыми, сильными пальцами, поглаживая тоненькие венки на тыльной стороне ладони. Было трудно, но несколько глотков Катерина всё-таки сделала.       — Ваше сиятельство, прибудут скоро полиция. Вызвал, — в комнату вбежал возчик, сминая огромную, красную шапку в своих медвежьих ладонях.       — Спасибо, Илья. Ступай вниз, встретишь их и сюда проводишь, — получив указания от немного успокоившейся хозяйки, возчик поспешил размашистым шагом удалиться из светлой гостиной, — Спасибо вам, Серёженька, что приехали… Горе какое, всё поверить не могу. От чего ж судьба так ко мне жестока! Шесть месяцев назад Дмитрий Алексеевич, сегодня батюшка… Ещё и брошь эта. — Её голос снова надломился, и Бестужев поспешил очередной раз поцеловать её руку, — Не сказала ещё вам… На груди у папеньки брошь эта приколота — Fleur de déesse! Проклята она, ей богу, проклята. — Она снова заплакала, возвращая чашку на стол, и прикрывая глаза свободной рукой.       Бестужев опешил, но быстро взял себя в руки:       — Почему вы так решили? Катенька, ну почему! — он терял надежду успокоить её с каждым мгновением, пускай на лучшее надеяться мог и надеялся, что изменится всё к этому самому лучшему.       Всё-таки, Серёжа понимал, что ей нужно время. После смерти близкого человека должно пройти время, чтобы ты понял, наконец, что потерял окончательно. Для Катеньки её отец был всем, в её мире он был её единственным мужчиной, за которым она шла в огонь и воду, который сделал её той, кем она есть.       Державина нашла в себе сил, чтобы начать рассказ, пускай это были последние мгновения здравой памяти. Ей казалось, что она уже начала сходить с ума. Горе преследовало девушку уже несколько лет, когда в шестнадцатый день рождение двоюродная тётушка из Парижа прислала фамильную брошь, которая хранилась у неё столько лет.       — Эту брошь, Серёженька, мне подарила моя двоюродная тётушка на шестнадцатый день рождения. У нас в семье была давнишняя традиция… Эту брошь на свою свадьбу надевали все женщины, но, для начала, перед помолвкой её отдавали жениху, чтобы тот самолично надел её на платье своей избранницы. По приданию, этот жест скрепляет узы брака и вечную любовь даже после смерти. Только…я узнала, что каждый, кто владел этой брошью, умирал. Вы ведь знаете…около полу года назад батюшка договорился с Дмитрием Алексеевичем Коневским. Я наслышана была об этом человеке, и ничего хорошего не думала, но оцту доверилась. Знаете… Ах, я влюбилась в него с первого взгляда! Он говорил, что впервые полюбил так сильно, как тогда. Отец сразу дал добро на помолвку, и я верила, что способна Дмитрия Алексеевича изменить… На приёме Papa отдал ему брошь…а через два дня его арестовали! — Катерина снова залилась слезами, которые, однако, быстро прошли, не было сил даже на них, — Я узнала об этом от Петра Степановича… Старалась сделать всё, что могла, но через две недели мне сообщили, что Дмитрий Алексеевич…был убит… По дороге в суд. Господи, Серёженька, вы ведь помните! Самый страшный день в моей жизни, боже мой, самый страшный. Я отойти толком не успела, а сегодня это…       Бестужев быстро заключил девушку в свои объятия, продолжая осыпать поцелуями бледную руку. У него не было слов, и он не хотел хоть одним словом поддержки задеть свою подругу. Не хотел, но у него вырвалось то, о чём он думал с того самого дня этой ужасной вести:       — Он любил вас, Катенька, и никогда бы не желал ваших слёз! Вы ведь знаете и чувствуете — с небес и он, и ваш отец теперь следят за вашей жизнью и хотят только счастья! Как и я хочу для вас только счастья! Позвольте себе траур, но дайте срок, и возвращайтесь к счастливой жизни. Это не проклятье, Катенька. Вы счастья заслужили больше остальных! И обязательно оно у вас будет.       Они не обратили внимания на стук дверей внизу, и осознали, что кто-то идёт, только когда услышали стук сапог по паркету в коридоре, ведшим в гостиную с первого этажа.       Весь дом Князя Державина был оформлен богато — в золотых и белоснежных тонах. Высокие окна, дорогой тюль и бархат штор; изящное убранство кресел и столиков в одном ансамбле, золотые часы на камине, и гобелены на стенах. Такие богатые дома сейчас встречались редко. Россия постепенно меняла свою прежнюю помпезность на лёгкость и простоту, что Павла Васильевича совершенно не устраивало. Он был приверженцем старых взглядов и считал, что дворянин в своём достатке и идеальной жизни должен быть таким же достаточным и в доме. Иначе, Павлу Васильевичу было просто стыдно приглашать своих друзей на светские рауты в свой дом. Этому же следовала его дочь, полностью разделяющая взгляды отца почти во всём.       Через несколько мгновений, когда Бестужев поднялся и встал за креслом подруги, в зал вошли три мужчины в полицейской форме. Один из них у Екатерины сразу же вызвал настойчивое сравнение с крысой, только в самом добром этом понимании — он показался ей добрым, может, даже, немного глупым. Второй был похож на знакомого ей в Германии, из которой только три года назад Екатерина с отцом вернулись, и показался добрым.       Тот же, что шёл спереди, был задумчивее и серьёзнее остальных. Тёмные брови были сведены к переносице, пронзительные, голубые глаза были совершенно безжизненными, и тонкие губы поджаты. Он остановился первым, по стойке смирно, посмотрел Екатерине в глаза, и быстро представился:       — Пристав Смолокуров прибыл, — он выдержал правильное мгновение, и продолжил уже другим тоном, — Прошу… Представьтесь и объясните, что случилось…       Екатерина поднялась с кресла, не смотря на ужасающую боль в ногах из-за нервов, выпрямила плечи, складывая перед собой руки в замок. Лицо её было бледным, от слёз глаза казались совсем красными, губы припухли, а осторожно очерченная грудь вздымалась от рваного дыхания.       — Княжна Державина. Екатерина Павловна, позвольте. Дочь убитого… — Она глубоко вдохнула, и Бестужев поспешил поддержать её за плечи, но мягким движением Екатерина отстранилась от него, и продолжила немного ровнее, — Сегодня ночью был убит мой отец…в своей собственной спальне ему перерезали горло… — Екатерина махнула рукой в сторону открытой двери напротив того места, где она стояла — там была комната отца.       — Пройдёте с нами, Екатерина Павловна? — Смолокуров мыслями даже не коснулся переживаний девушки, и только потом вспомнил, что нужно представиться, — Тарас Петрович, с вашего позволения.       Говорить честно, последние два месяца мужчина совершенно не находил себе места. После взаимного признания с Анастасией, он надеялся на какое-то счастье, но Ардашникова с отцом вернулись в Париж, и в последнюю их встречу просила о ней забыть. А забыть о ней он был не в силах. Впервые в жизни Тарас влюбился, но эта девушка не смогла стать частью его жизни дольше, чем была. Она выбрала другой путь, и это было только её желанием. Только самого Тараса это очень поменяло. Он стал холодным, закрытым, в какой-то мере даже бессердечным. Не осталось никакого милосердия — одна жестокость. Многих преступников на допросе он стал избивать, и совершенно этого не скрывал. Не было никакой боли, никакого сочувствия. Этим он пугал даже Ухова и Перетрухина, которые стали избегать начальника больше, чем обычно.       — Вы с ума сошли, позвольте? — замечая, как испугалась Екатерина, Сергей выступил вперёд, поднимая подбородок, и гневно смотря в глаза пристава, — Вы же видите, в каком она состоянии! И просите идти девушку на это место?!       — Представьтесь, пожалуйста, — Тарас оставался спокойным, пускай где-то в душе закипала ненависть. Он ненавидел теперь, когда следствию мешали, и был готов устранять препятствия самыми жестокими способами.       — Граф Сергей Александрович Бестужев. Близкий друг семьи Державиных.       — Вынужден заявить, Сергей Александрович, что мне придётся допросить свидетельницу и обойти с ней место преступления.       — Я не… — Катерина подошла бесшумно, положила руку на плечо друга, прерывая его фразу этим действием.       — Я в вашем распоряжении, Тарас Петрович…я сделаю всё, чтобы найти убийцу моего отца. — Екатерина направилась следом за полицейским в комнату. Двух своих помощников он оставил беседовать с Бестужевым.       Они вошли в спальню Князя. Всё здесь было, как обычно, только на кровати лежал мужчина. На белоснежные простыни текла кровь из чёткой раны на шее. При взгляде на родное, но уже бледное, лицо Екатерине стало не хорошо, и она поспешила закрыть глаза. Смолокуров осмотрел комнату, не замечая ничего необычного, и перевёл взгляд на убитого. Однако рваное дыхание за спиной заставило его отвлечься. Замечая, что Екатерина побледнела ещё больше, сама теперь похожая на покойника, и еле стояла на ногах, почти начиная падать. Смолокуров в одно мгновение обнял её за талию, ловя, и поспешил донести до кресла за письменным столом, усаживая потерявшую сознание княжну.       — Ухов, Перетрухин! Доктора сюда, быстро! — он крикнул так неожиданно громко и волнительно даже для самого себя, как в эти месяцы не разговаривал ни с кем.       Девушка бледнела на глазах, и единственное, что он мог сделать — быстро подошёл к окну, раскрывая его резким движением, вернулся к девушке, расстёгивая её домашнее платье, чтобы дать ей больше воздуха.       Он слышал, как Бестужев пытался войти в кабинет, но оставшийся у двери Ухов по приказу самого пристава не пускал. Не пускал никого, пока через пять минут не явился доктор, а за ним в комнату прошёл и Бестужев, мгновенно оказавшийся рядом с Екатериной. Уже сейчас Смолокуров понял, что его злит эта излишняя пламенность молодого Графа, но и его можно было понять. Он волновался за эту девушку так сильно, что терял голову.       Доктор мгновенно достал из кармана жилета небольшой пузырёк, по яркому запаху которого Тарас сразу определил нюхательные травы.       Катерина почувствовала этот аромат почти сразу, открывая глаза, уже сразу вспыхнувшие огнём от яркого цвета. Голову ужасно саднило, и последнее, что она помнила перед тем, как провалилась в обморок, как пристав поймал её за талию. Больше ничего. Она сразу же бросила взгляд на него, чьи глаза впервые горели хоть какими-то чувствами, и это было волнение. Волнение, которое мгновенно обожгло сердце Екатерины тем, что просто существовало.       Смолокуров столкнулся с ней взглядом, но сразу же поспешил подняться от кресла, на котором сидела девушка, обернулся на двух своих помощников, которые упорно не пускали в кабинет горничную и остальных.       — Вам нужен укол успокоительного, Екатерина Павловна, и поесть! От нервов вы себя изведёте, — врач обернулся к ридикюлю, который оставил на уголке письменного стола, и принялся искать в нём шприц.       — Серёженька… Распорядитесь о завтраке, я прошу вас, — слабо прошептала Катерина, проводя тыльной стороной ладони по щеке молодого человека.       Он поднялся, отпуская её руку, кивнул, и поспешил удалиться. Когда Екатерина увидела в руках врача шприц, а в комнате остались только они втроём — она, доктор и пристав, она испугалась. До жути Екатерина с детства боялась вида крови, шприцов и всего, что было с этим связано. Она вжалась в спинку, когда прозрачная жидкость успокоительного наполнялась доктором.       — Я не хочу… Пожалуйста, не нужно! — слетело с её губ так быстро и пронзительно, что она сама не сразу осознала, отчего доктор так изумлённо на неё смотрит, — Молю вас, не надо…       — Иначе вам не станет лучше, Екатерина Павловна. Пожалуйста, сделайте это, и вы сами будете чувствовать себя иначе.       — Я не смогу. Простите меня… Мне страшно… — дрожащими руками Екатерина закрыла лицо, и снова почувствовала, как силы покидают её.       «Она похожа на белоснежную голубку…которая боится от того, что не понимает, что ей хотят помочь…» — совершенно глупая, несвойственная Смолокурову мысль, пронеслась в его голове и вынудила перестать осматривать труп, подойти к девушке, снова опуститься на колени, и протянуть ей свою руку. Екатерина этот жест поняла сразу же, и не смотря на невозможную слабость отдала руку в ответ. Тарас взял её за локоть, поднимая раскрытые рукава пеньюара, и освобождая бледную, папирусную кожу запястья, через которую проглядывались тонкие сеточки синих вен.       — Позволите, Ваше сиятельство? — он даже позволил смотреть ей в глаза.       Что делать, Настя изменила его так сильно, что он сам себя теперь не узнавал. Многие вещи, которые совершенно переставали быть в рамках приличия, теперь были для него обычны. Увидя эту картину, которая развернулась в спальне, ему стало невыносимо жаль эту девушку. Было видно, что иного мира она не знала, и всем миром был для неё отец — волшебник, построивший её собственный, хрустальный замок, в который не проникало никакого горя. Этот замок был теперь разрушен.       Екатерина кивнула. Она потерялась в тот самый момент, когда пальцы пристава сжались на её локте. У него были совершенно другие руки. Шершавая кожа человека, который очень часто держал пистолет, заламывал руки преступников, и не знал той нежности, которую знали руки аристократов. Даже у «её Димы» руки были не такими тёплыми, как у него. От таких размышлений девушка даже смутилась, особенно когда рука Тараса закрыла её глаза. Он всё-таки не решился трогать женского лица и держал руку на весу.       Доктор наполнил шприц, подождал несколько мгновений, осторожно дотронулся пальцами до запястья, а затем уколол шприцом тонкую кожу. На ней мгновенно выступили несколько капелек крови — подтверждение тонкости кожи этой девушки. Она вздрогнула, но постепенно привыкла к этому ощущению, и вот уже скоро оно закончилось. Врач приложил ватку, которую всё это время держал в руке, и, не успела Екатерина сама приложить к ней пальцы, как Смолокуров убрал руку от её лица и приложил пальцы. Это ей показалось даже лучшим вариантом. Покалывание как-то само прошло только лишь от теплоты.       — Задавайте свои вопросы, прошу вас… — из-за всего этого Екатерина позволила себе забыть о трагических событиях, по вине коих все они сейчас находились именно здесь.       Очнулся вместе с ней и Тарас. Всё-таки… Он предательски рассматривал черты её лица, видя в них так много различий, как и отличий, с Анастасией. Она была красива, и с этим было просто невозможно спорить. В своём горе эта женщина казалась ослепительной. Прекрасной. Она в самом деле была настоящей княгиней. Что с ним стало? С самого утра показалось, что этот день будет каким-то особенным, но точно не таким, каким теперь он оказывается.       — Да… Конечно… У вашего отца на тумбе револьвер… — приставу стало совершенно сложно собрать мысли воедино, словно все они теперь были заняты этой юной девушкой.       Какая глупость, Тарас Петрович, с вами произошла… Более глупой она становится от того, что вы совершенно не понимаете природу этих эмоций, потому что жизнь ваша теперь куда более глубже, чем была раньше, и вы не можете привыкнуть к этому. У вас нет проводника в эту новую жизнь, а он просто необходим, чтобы понять эти новые чувства и эмоции. Как маленькому ребёнку, снова и снова нужно объяснять старые постулаты. Человек — это всего лишь маленький ребёнок, и к свету нужно тянуться, потому что тьма сидит уже в тебе. Нужно пытаться тянуться к тому, без чего жизнь может просто стать невыносимой. Благодаря Ардашниковой в нём теперь рождался новый человек. Человек, которого теперь захватила только тьма, и пугала его старого.       — Отец всегда спит с револьвером… На случай кражи или нападения. Я проснулась от голосов и поспешила в комнату отца… Увидела, и закричала. Перебудила всех в доме. Прибежали Алина и Александр — наш дворецкий. Они меня и нашли. Дальше послали за Евгением Дмитриевичем, за Сергеем Александровичем, а он уже за вами. Я ничего не видела… Никого не видела, и окно точно закрыто было. Только… — Катерина дёрнулась, но сил на слёзы уже не было, она все их выплакала, — Брошь эта треклятая! Пропади она пропадом.       — Брошь? Та самая, что на исподней рубахе приколота? — он заметил эту вещь сразу же, как вошёл.       Эта деталь показалась странной, и его первое впечатление было только что подтверждено самой хозяйкой. Брошь блестела так ярко, что сразу стало понятно — это очень дорогая вещь, и камни в ней на самом деле настоящие. Только вот, почему эту вещь князь носил даже на исподнем платье? По опыту Смолокуров бы решил, что это женское украшение, слишком изящным оно было для мужчин, не смотря на тематику цветов — одинаково любимую аристократами обоих полов.       — Именно она… Заберите её, умоляю. Сожгите! Продайте! Что угодно сделайте, — Катерина даже не заметила, как дёрнула свою руку и схватила пристава за обе его ладони, крепко сжимая, — Избавьтесь от неё. Продайте! С деньгами, что хотите делайте. У вас в полиции таким не удивить…       Последняя фраза врезалась в его уши, но и всё остальное его поразило. В особенности жест девушки, которую так пугала эта находка.       — Я — честный пристав, Ваше Сиятельство, и вот таких людей, как вы сказали, ловлю. Князь это украшение любил так, что носил всегда? Что вас так напугало?       — Вы простите, если я вас задела… Не понимаю совершенно, что несу. — Тарасу стоило признаться, что впервые за подобные слова перед ним извинялись.       Девушка отпустила его руки и пристав встал перед ней, отступая на один шаг, словно вспоминая про меры приличия, когда они остались уже вдвоём, и не перед кем, кроме покойника, было выдерживать эту линию.       — Эта брошь… У неё долгая история, Тарас Петрович. Она в наследство досталась от прабабушки моей. В семье принято, что эту брошь надевают на свадьбу. Если девушка наследница — брошь передают её избраннику, и он на помолвке торжественно прикалывает к её платью. Если мужчина — в день помолвки дарит наследнице. Страшно, что каждый раз перед свадьбой или после неё кто-то из супругов умирает… перерезано горло, и брошь приколота. Моя матушка…умерла так же. Мой жених умер, когда брошь только ему передали. Отец… Но почему? Ах, ничего не происходило… Никакой свадьбы тем более, уж поверьте! — Державина ушла в свои мысли, и теперь поняла, в чём была проблема — именно в том, что это убийство не было таким, как те, другие… От того и рушилась легенда.       Смолокуров разделил её мысли. Снова брови сошлись к переносице, и он полностью ушёл в размышления. Значит, всё это могло быть каким-то великим замыслом? То, что сейчас говорила Екатерина, начинало обретать картину и складываться в голове пристава в одну цепь — вполне понятную, подтверждение которой теперь нужно было найти. Нужно было найти так, чтобы не ввязаться во что-то схожее с историей Ардашниковых. Дворянские войны были не для него, но что-то подсказывало, что это был второй заговор, в которой он был ввязан по работе и теперь просто не имел права отказаться. Совершенно. Сейчас Тарасу стало интересно самому в этом разобраться.       Интересно разобраться стало и Екатерине. Она впервые так глубоко задумалась о легенде, которая теперь была частью её настоящего, а не письмом двоюродной тёти. Может, именно дух отца натолкнул её на эти мысли. Теперь она должна была узнать, кто или что стояло за этими ужасающими событиями собственной жизни.       Только на одно мгновение их взгляды соприкоснулись, но оба прекрасно понимали, что их мысли просто на просто одинаковы.       — Я сделаю всё возможное, чтобы докопаться до правды, Екатерина Павловна, — Тарас быстро, чётко кивнул, как было принято по уставу.       Екатерина поднялась из кресла, кивнула ему, и поспешила выйти из этой страшной комнаты. За дверью уже ждал эксперт и помощники, которые были готовы выполнять свою работу.       — Прошу вас… Пусть эта брошь побудет у вас столько, сколько возможно, — Екатерина кивнула вошедшему дворецкому — мужчине преклонных лет, который служил в их доме ещё до самого её рождения и продолжал служить сейчас, но обращалась только к приставу, — Прошу, позавтракаете с нами? — скорее из уважения и непонятной, появившейся между ними связи, она решила сказать это, пускай оставались сомнения.       Все вокруг суетились. Сновали слуги, дом постепенно оживал, когда их единственная, теперь, Госпожа пришла в себя и была готова спуститься хотя бы к завтраку — его накрыли в столовой на первом этаже. Екатерина остановилась, кивая пробегающему мимо мальчику-помощнику, который уносил вазу с увядшими цветами из её комнаты, и закивал ей в ответ с самой настоящей улыбкой. Она остановилась и обернулась на пристава, который почти врезался в неё, но вовремя остановился, сохраняя между ними эти приличные пять сантиметров.       — Не удобно отказывать вам, Ваше Сиятельство, но сегодня вынужден. Запомните за мной это право на следующий раз. Я с большой радостью составлю вам компанию в другой день. Сегодня, простите, служба. — Тарас вернул на голову фуражку, снова сделал ей кивок вместо поклона, — Если узнаю, смогу ли самолично приехать и рассказать вам?       — Конечно. Я с нетерпением буду ждать любых новостей… До свидания, Тарас Петрович, и я рада нашему с вами знакомству.       — До свидания, Екатерина Павловна, — он хотел поцеловать её руку, но не решился, уколов себя собственным положением, и поспешил уйти так же быстро, как и пришёл.       Державина проводила его взглядом, и поспешила в столовую. Её правда успокоило чудо-средство доктора. Она шла на первый этаж по широкой лестнице уже спокойно, пускай где-то за стенкой достижимого под успокоительным, ей лезли в голову воспоминания тех счастливых картин, которые застали их здесь с отцом. Перед тем, как войти в столовую, она поправила весь свой внешний вид — как могла, и вошла. За широким столом сидел только Бестужев, в ожидании подруги. Стоило ей войти, как молодой человек поднялся, поспешив на встречу, и снова пламенно поцеловал её ладонь.       — Мне уже лучше, Серёженька. Спасибо вам, — Катерина даже улыбнулась, когда молодой человек, по обыкновению, проводил её до места и усадил во главу стола, с той стороны, где обычно сидела она, и сел по правую руку. Место покойного князя никто занимать не решился бы, хотя бы из уважения к нему.       — Когда вы вернётесь теперь, Катенька? Признаюсь, Граф Апетов жаждал видеть вас на предстоящих скачках. Я не стал отвечать, но он был так настойчив… Обещал прислать вам приглашения.       Внесли блюда — кухня порадовала их французским омлетом, свежеиспечённым белым хлебом, сливочным маслом и разными джемами. К завтраку было подано кофе.       — В любом случае, пока что я этого приглашения не получила. Я не хочу слышать слова сочувствия и сожаления… Дайте мне неделю, и мы с вами увидимся на балу в опере. Обещаю вам, Серёженька… * * *       Смолокуров покинул дом Державиных в самых различных, тяжёлых чувствах. Голова была чугунной только от того, что пристав совершенно не понимал, что теперь делать. Когда за его плечами появились Филимон и Василий, то незамедлительно получили приказ:       — Ох, не знаю я, что здесь происходит, но разузнайте мне всё про эту Екатерину. И про брошь. Как Карпенко всё закончит, брошь мне верните. Ой, не верю я в её слёзы до конца… Что-то она нам не договаривает.       Как только помощники удалились, Тарас отправился в участок. Ему самому хотелось отыскать что-то про Державиных. Он не сомневался в том, что у этих Князей большая история и о них точно можно что-то узнать. Почему он не верил слезам дочери? Она была слишком эмоциональна, и шокирована была чересчур. Он не исключал такого варианта, что впервые в своих расследованиях видел дочь, которая действительно очень любила своего почившего батюшку, но было во всей этой ситуации что-то странное.       Что бы сделала Анастасия? Он не мог каждый раз не задавать себе такой вопрос. Всё-таки, он многому у неё сумел научиться, и теперь применял всё то, что применяла Ардашникова за время их знакомства.       Дорога до участка выдалась спокойной, и вся прошла в мыслях, которые не касались почти дела. Он так хотел спокойного дня… Почти ничего не происходило за это время, кроме пьяных драк и глупых краж. Стало ясно, уже к полудню все газеты будут трубить об ужасном убийстве Князя Державина.       Пристав занял своё место в кабинете и занялся другими бумагами. Ему нужно было знать хоть что-то, иначе искать иголку в стоге сена было просто бесполезно.       Смолокурова порадовал Ухов, который явился через пол часа, неся в руках стопку бумаг и с лицом человека, который приготовил чёткий доклад. За это время Тарас успел увидеть имя Державина в некоторых сводках, связанных с политикой, армией и искусством. Оказалось, что он, не состоя на государственной службе, был известным меценатом и другом всея Императорского двора. Беседы с ним были главными в сводках «Петербургского вестника», который читал чуть-ли не каждый человек.       — Нашёл что-то? — Смолокуров отложил газетный лист и сложил руки на столе, смотря снизу-вверх на Ухова.       — Да, Тарас Петрович. — Только Василий начал говорить, как пристав заткнул его одним жестом руки, и показал на стол, где через секунду оказались бумаги, которые были в руках Ухова.       — А теперь иди. И не задерживайся, — Тарас сказал это так легко и просто, но с обычной твёрдостью в голосе, за которой, при невыполнении приказа, последовали бы угрозы и крики, потому Василий поспешил удалиться.       Как только за полицейским закрылась дверь, Тарас пододвинул к себе листы и принялся читать. Ухов, ожидая, скорее всего, похвалы, выписал на первый же лист всю информацию, которую посчитал важной, но не сумел обойтись без ошибок.       — Ухов, Ухов… — Тарас тяжело вздохнул, безнадёжно покачивая головой, и принялся читать:       «Княгиня Державина Екатерина Павловна родилась двадцатого марта тысяча восемьсот восьмидесятого года в фамильном имении Петербурга. Отец — Князь Павел Васильевич Державин. На службе у государства не состоит, бывший министр внутренних дел (до 1885 года). Мать — Марина Ивановна Пришвина — дочь Генерала Пришвина. Марина Ивановна была убита в тысяча восемьсот восьмидесятом году через месяц, после рождения дочери. Была найдена в своей постели с перерезанным горлом. После трагедии Князь П.В. Державин подал в отставку и уехал с дочерью в Берлин. О жизни семьи за границей ничего не известно. Екатерина Павловна прошла обучение в лучших домах Германии. В 1896 году Князь П.В. Державин и его дочь вернулись в Россию. Светская жизнь насчитывает много событий. Полгода назад Князь обручил свою дочь с Коневским Дмитрием Алексеевичем. Спустя два месяца после обручения Коневский Д.А. был задержан; спустя две недели — убит. Траур по жениху Княжна Державина Е. П. носила около четырёх месяцев.»       Среди всего этого глаз зацепился именно за знакомую фамилию. Мужчина нахмурился, перечитал эти строчки ещё раз, и даже проговорил, чтобы точно быть уверенным в том, что ему это не привиделось. Как был тесен Петербург.       — Коневский…вот оно, как, — Тарас отбросил от себя листок, откинулся на спинку кресла, приложил пальцы к переносице, начиная её массировать, и даже закрыл глаза.       Как отвратительно, но перед его глазами сразу же предстала одна единственная картина.       Он стоит в сырой, холодной камере. Из решётчатого окна под потолком тянет холодный воздух и падают редкие крупицы белоснежного снега. Перед ним, на дощатой лавочке, подвешенной цепями к стене, сидел истощённый мужчина в дорогом, чёрном костюме, уже потрепавшемся от провождения здесь. В его глазах нет прежней, чёртовой искры, а на губах уже нет той язвительной, ужасной улыбки. Он ослабевши поднимает взгляд на вошедшего пристава, когда лязг двери оглашает мертвенную тишину. Коневский находит в себе сил, поднимается, пускай совсем не держится на ногах, и улыбается так, как улыбался прежде.       — Рад видеть вас, Тарас Петрович, и удивлён столь неожиданным визитом. Зачем вы пришли? — страх и тишина этого места поменяли его голос, сделали его слабее и более хриплым, может, сломили волю, которая у мошенника всё ж была, но он просто не мог позволить себе выглядеть в невыгодном свете.       — Сообщить, что Господин Виноградов подписал документы о вашем суде, который состоится через три дня. На этом всё. Ваша вина признана, Господин Коневский, — Смолокуров питал к нему такую ненависть, что внутренне радовался этой комнате и тому, как убито выглядел Дмитрий. Пристав был точно уверен, что этого Коневский заслужил, и он заслужил каторги, которая точно его ждала по вынесении приговора, в этом Тарас не сомневался.       — Что ж… — последняя нотка надежды погасла в чёрных глазах дворянина, он развёл руками, но опустил из безвольно, понимая, что теперь выхода у него нет, — Если меня ждёт каторга, в чём я не сомневался, вынужден просить вас об одном, последнем одолжении, — из кармана пиджака Коневский достал сложенный в несколько раз листок и протянул его приставу, — Передайте его моей невесте. Княжне Державиной Екатерине Павловне. Я хочу, чтобы она получила его, как моё прощание. Сделайте это хотя бы во имя настоящей любви.       Весь образ дворянина смешил Тараса, и у него не было никакого желания ему помогать. О какой любви мог говорить этот человек? Он был совершенно не способен любить, о чём прекрасно знали сам Тарас и Анастасия, которой признавался в чувствах Коневский совершенно недавно. Взять это письмо и порвать, чтобы не испортить жизнь ещё одной бедной женщине? Тарас мгновенно решил, что это очередная дама бальзаковского возраста, которая никогда не была замужем, или же была вдовой. Её было жаль, и лучше бы этот человек навсегда пропал из её жизни.       — Не ради любви, Тарас Петрович, силу которой вы знаете отлично. Ради любви мы, мужчины, способны на самые разные поступки. Не ради неё, так ради красоты юной девушки, у которой впереди ещё целая жизнь, и жить в неизвестности о моей судьбе она не сможет.       Он не верил ни единому его слову. Не верил, но протянул руку и вырвал листок без единого слова выходя из камеры. За ним захлопнулась и железная дверь, оставляя сломанную душу Коневского наедине с собственной совестью.       Письмо Смолокуров так и не передал. Он не набрался наглости читать его и собирался сжечь, но бросил в стол и забыл о нём.       Теперь об этом письме Тарас вспомнил. Перед ним появилась новая картина, и он понял, о какой девушке так пламенно говорил Коневский. Она была действительно красива, красива и юна. Екатерина Павловна, с которой Тарас Петрович теперь имел честь быть знакомым, не могла быть счастлива рядом с Коневским, и это только в очередной раз подтвердило правильность поступка пристава тогда.       Он дёрнулся и потянулся к ящику стола, в котором переворошил все документы, но нащупал на самом дне этот тонкий листок — на таких обычно писали чистосердечные признания. Несколько секунд Тарас подержал его между пальцев на свету, словно стараясь разглядеть хотя бы одно слово, но мог различить только тонкий почерк Коневского с обилием завитушек.       — Вот оно как… — выдохнул Смолокуров и положил письмо в нагрудный карман. Он сомневался, что это письмо принесёт хоть какой-то покой Державиной, и боялся, что наоборот будет ещё одним душевным потрясением. Может и так, но теперь он был просто обязан отдать ей письмо при первой же их встрече.       Теперь вставал другой вопрос. Из головы никак не уходила та легенда броши, которая уже несколько раз подтверждалась в семье Державиных. Что конкретно значила эта легенда? Каждый раз, когда кто-то из кровных князей собирался жениться или выйти замуж — умирал один из влюблённых. Им перерезали горло, а на грудь крепили эту самую старинную брошь.       Всё это можно было бы счесть заговором если бы не убийство Князя. Павел Васильевич не собирался жениться, иначе его дочь точно сказала бы об этом. Это выбивалось из всей легенды, совершенно ломало её. За что теперь браться? С какой стороны копать, если ничего на месте преступления не было? Никаких значимых улик, совершенно никаких свидетелей, ничего, кроме этой проклятой броши.       На какие-то мгновения Тарас подумал о том, что виновницей может быть собственная дочь Державина. Могла ли она убить собственного отца? Сразу же появлялся вопрос: зачем ей это? Но и на это у Тараса было два варианта: ради наследства, или же ради любовника, против которого был отец. Не стоило забывать, что Екатерина так же была женщиной из высшего общества, а многие из них были совершенно способны на вот такое. Для которых уже не существовало семьи.       Эти мгновения теперь казались помутнением. После картины с Коневским, представшей в голове Тараса Петровича, он был совершенно уверен, что на такой ужасный поступок княжна просто не была способна. У неё не хватило бы на такое сил и воли.       Ещё одним человеком, который Смолокурову казался подозрительным, был Бестужев. Этот Граф был чересчур чувственным и резким. Его поведение было противоречивым — с одной стороны нужно было узнать, как близок Бестужеву был покойный Князь; если дружба дочери и Графа пошла от рук самого покойного, то для Сергея он вполне мог быть близким человеком, вторым отцом, и его смерть ударила по душе молодого человека. Он был просто полностью шокирован и не смог до конца смириться с такой потерей. Екатерина была ему очень близка, оттого всеми силами Бестужев пытался её защищать и не показывать собственных чувств, которые были соразмерны Екатерине. Другой вариант обращал поведение Бестужева против него самого. Он был виноват в смерти Князя, но постепенно преступление дало ему в голову и полностью поменяло настроение. Только, зачем это было ему? Очень просто. Если Бестужев был очень близок семье, вполне мог быть упомянут в завещании.       У Тараса было только два варианта, которые были полностью противоположены друг другу. У одного варианта было целых три вариации — Екатерина убила отца ради наследства, Сергей убил по той же причине, или же они влюблены давно, но по какой-то причине покойный Князь был против этого союза, и они убили его вместе. Только, это казалось совершенно нелогичным, оттого к такому варианту пристав склонялся меньше всего, но не отметал его. Ему требовалось узнать лучше, кем был Сергей для княжны, и кем он был вообще. Кто знает, этот молодой человек мог быть подельником Казимира, мошенником, как Коневский, или молодым народовольцем, отрёкшимся дворянином.       Однако, ко второму варианту склонялся Смолокуров куда больше — оба они были жертвой обстоятельств и убийцу нужно было искать где-то среди их окружения, а их самих защищать.       На прикроватной тумбе у убитого лежал револьвер, которым он не воспользовался, и руки лежали так, что даже не пытался к нему тянуться. Сама Державина сказала, что проснулась от голосов. Значит, человек, убивший Князя, был ему знаком. Или же… мужчина просто не успел среагировать, или руки его сам преступник переложил, как было удобнее. Екатерина не уточнила, что именно она слышала, и об этом он был просто обязан спросить её при следующем визите, так надеясь, что об этом девушка не забудет.       — Перетрухин! — громкий голос пристава было слышно на весь участок, и через мгновение полицейский вошёл в кабинет начальника.       — Да, Тарас Петрович?       — Вот, что. Найдите мне всё про Бестужева. Друга Екатерины Павловны. Так быстро, чтобы я даже моргнуть не успел. А завтра наведаюсь к ней самой, узнаю. Сегодня ей не до этого… — Филимон собрался уходить, как Тарас окликнул его и продолжил, — и экспертизу Карпенко ко мне пришлите. Как можно быстрее. С фотографиями. А ещё найди дела об убийстве Марины Ивановны Державиной, Пришвиной в девичестве, и убийство Коневского. Понял?       — Понял, Тарас Петрович. Сделаем, — Филимон заулыбался, закивал, и поспешил удалиться. * * *       Екатерина не захотела видеть больше Бестужева. Ему, как и ей, требовалось одиночество, чтобы всё обдумать. Совсем скоро все чужие люди ушли из дому, и она осталась со слугами, но по просьбе самой Кати сегодня появлялись на её глазах довольно часто. Она боялась оставаться в доме одна.       Не прошло и часу после полудня, как к ней посыпались письма и записки от близких друзей — все сочувствующие и сожалеющие. Она успевала только открывать письма, проскальзывать глазами строки, и гора открытых конвертов росла на столе. Алина успевала только приносить их.       Никому Державина не хотела отвечать. Ей нужно было побыть со своим горем, осознать его и принять, чтобы потом почувствовать какой-то новый, свежий воздух. Она отмела всю бумагу в сторону, взяла свой альбом из ящика стола, красивое, чёрное перо из чернильницы и принялась записывать.       Ей не давала покоя эта брошь… она даже нарисовала её по памяти так хорошо, словно она лежала перед её глазами. Что казалось ей странным? Не смотря на испуг, который внушал даже вид этой броши, Катерина не могла понять, отчего проклятие подействовало вот так. Её отец не говорил о женитьбе, не задумывался о ней. Он был совершенно одинок потому, что навечно любил её мать! Он сам говорил об этом Екатерине, так на Марину похожей.       Почему проклятие выбрало её отца? Несмотря на то, что что-то в сердце подсказывало на невозможность какой-то мистики и магии, больше не во что было верить. Столько убийств… Все они были связаны! Её мать убили точно так же — об этом рассказал ей сам отец после убийства Дмитрия Алексеевича. Уже два убийства были похожи на легенду, были по легенде. Странно было только одно… Отец никогда не говорил, в каком году поженились они с матушкой. Как казалось Екатерине, должен был пройти почти год с их женитьбы до убийства мамы… Ведь уже родилась она.       Голова кипела от всего этого, и девушка запустила руки в волосы, почти впиваясь ногтями в кожу на голове.       Несмотря на то, что всё казалось совершенно понятным, полностью соответствующем легенде, было странным. Было то, что в этих историях совершенно шло в разрез, никак не могло существовать вместе. Было во всём этом что-то странное.       Какая-то мысль, которую Державина ещё точно понять не могла, появилась в её голове, и заставила воскликнуть благоговейное «Genau!», означающее на немецком «Точно». Она поднялась из-за стола так быстро, что чуть не сбила собственный стул, и мгновенно побежала к выходу из своей комнаты, в гостиную, крикнув быстрое:       — Александр!       Александр был их дворецкий — мужчина почти шестидесяти пяти лет, который работал у них уже несколько поколений, всегда был отзывчив, но очень спокоен и серьёзен.       Он появился почти сразу. На вид ему невозможно было дать его лет — лицо в морщинах и светлые глаза давали ему не больше сорока пяти, и седые волосы, всегда зализанные назад, гармонировали, предавая ему образ почти аристократа. Он правда был похож на дворянина, и те, кто не знал, мог счесть его человеком именно этого положения.       — Да, Ваше сиятельство? — он учтиво кивнул девушке.       — Скажите… Никто, кроме вас, не сможет ответить мне на этот вопрос… — Катерина подошла к окну, за которым уже сгущались сумерки. Время летело слишком быстро…       — Вы пугаете меня, госпожа. Что-то произошло? — его спокойный голос всегда действовал на Екатерину как-то магически, он был способен её зачаровать, оттого в детстве она всегда просила Александра Викторовича рассказывать ей истории, и скучала по ним, когда они уехали. Он поддерживал её и тогда, когда появилась любовь к Дмитрию Алексеевичу, и когда он был убит…       — Вы служите нашей семье очень долго, и были близки моему отцу не меньше, чем близки мне. Говорил ли он вам тогда, восемнадцать лет назад, что его невеста беременна? До того, как моя мать стала его женой…       Повисло молчание, которое нагнетало на Екатерину какое-то совершенно ужасающие чувство. Дворецкий подошёл к ней, встал рядом, и некоторое время смотрел в темноту неба.       — Увы, Екатерина Павловна… О таком мы с вашим отцом не говорили, пускай, признаю, были очень хорошими друзьями, почти братьями. Почему вас это заинтересовало?       — Не могу понять одну закономерность… Мне кажется, что она должна быть, но её совершенно нет! — девушка всплеснула руками, а из груди вырвался нервный смешок от разочарования в собственной беспомощности.       Она, не смотря на всё, постеснялась говорить Александру о том, что всерьёз разбирала проклятие, которого могло даже не существовать, но точно существовало.       — Послушайте, Екатерина Павловна… — мужчина повернулся к ней, повернул её к себе и взял её нежные ладони в свои, — Мы все шокированы произошедшим… Мы все скорбим, но нам не понять ваших чувств. Павел Васильевич был мне таким же близким человеком, но вас он любил сильно, и вы любили его не меньше. Не забивайте свою голову дурными мыслями… Знайте, ваш отец всю жизнь был честным и благородным человеком! Вы должны почитать его, как почитали при жизни. Он всегда с вами, и, я знаю, желает самого лучшего для своей «kleine Prinzessin».       Екатерина улыбалась, и каждое слово становилось каким-то светлым, кирпичиком дороги, которая вела к этому самому потерянному свету. Она не выдержала и обняла мужчину, крепко-крепко, всё-таки улыбаясь. Впервые за эти сутки по-настоящему…       — Пойдёмте, Екатерина Павловна. Я попросил Марфу приготовить ваши любимые пироги с вишней. Уверен, что они вас обрадуют.       Екатерина отстранилась от него, а глаза засветились так, как будто перед ним стояла маленькая девочка. И, прямо как маленькая девочка, она запрыгала на месте, хлопая в ладоши, а Александр рассмеялся. * * *       Через час на столе Смолокурова лежали все бумаги, которые он попросил найти. Все фотографии. Первым делом, он взялся за смерть Марины Ивановны Пришвиной. Это случилось за два года до того, как он заступил на службу в полицейский участок, оттого и не знал об этом, но убийство было интересным. Первым делом он обратил внимание на того, кого объявили убийцей — обвинили дворника, который сию же минуту был отправлен на виселицу. Не было фотографий, но отлично была описана картина того, что увидели приставы, придя.       Женщина лежала на своей кровати, в белоснежной сорочке, горло её было перерезано, а к ткани сорочки была приколота фамильная брошь. Её супруг в эту ночь не находился дома — он возвращался из командировки, и был в дороге от Нижнего Новгорода. В доме, кроме слуг, была маленькая, месячная дочь Марины — Екатерина. Слуги рассказали, что барин свою супругу больше жизни любил и уважал и про легенду рассказали. Только, вот какую ошибку заметил Тарас. По той самой легенде — один из супругов умирал в промежутке после помолвки и неделю после свадьбы. Это было совершенно странным, ведь со свадьбы должен был быть пройти хотя бы год, чтобы родилась дочь. Или же… или же зачата Княжна была ещё до замужества, и тогда легенда обретает вескость. Кажется, именно эта легенда и нужна преступнику в качестве прикрытия.       Дело было отложено. С ним было ясно всё, кроме вот этой ошибки. Он взялся за дело Коневского — там были приложены фотографии, которые сделал Карпенко там же, на месте преступления. Сам Смолокуров в тот час был с Анастасией Андреевной на месте преступления, которое тогда они расследовали, и не мог присутствовать. Вместо него присутствовал там Перетрухин.       Внимательно вглядевшись в фотографии — карета, где и был убит Коневский, он увидел такой же разрез на шее, от уха до уха, а на груди…на груди была приколота брошь Державиных!       Тарас громко ударил по столу от этого открытия и громко что-то воскликнул. Не прошло и секунды, как дверь в кабинет открылась и показалась голова Филимонова, испугавшегося шума в кабинете начальника. Смолокуров поднял на него горящие глаза.       — Вот! Тебя-то мне и надо! — это ещё больше пугает Перетрухина, — Ты был на месте убийства Коневского?       Полицейский утвердительно кивнул.       — Тут на фотографиях брошь. Ты её видел? Видел ты брошь, спрашиваю я тебя.       — Помню. Помню брошь, — поспешил закивать Филимон, — Только… Я к вам уезжал когда, а Родион Романыч там оставался, вернулся, а её и нет… Показалось, подумал.       Смолокуров нахмурился, и не скрыл, что разозлился.       — Вон оно как…с глаз моих долой, Перетрухин. Домой иди. Поздно уже.       Когда Тарас снова остался один, мысли оказались совершенно спутаны. Ответов на вопросы было меньше, чем самих вопросов. Самым страшным было то, что он совершенно не мог на них ответить, но наконец-то его мысли были заняты чем-то, кроме Ардашниковой. При мгновенной мысли о ней сердце снова закололо. Сколько дней он провёл в этом кабинете, почти разрывая одежду на себе от этой боли. Когда он узнал, что она уехала — разгромил всё в этом кабинете, изрезал свои руки осколками от лампы, и не почувствовал никакой боли. Он озверел… на самом деле. Так, как никогда себя не чувствовал. Ему казалось, что тогда он умер. Эта смерть была страшнее выстрела, страшнее облавы и поимки сильного преступника. Казалось, что тогда его жизнь разделилась на до и после.       Тот день испугал весь участок, и с того дня подобные вспышки агрессии случались слишком часто. Даже чаще, чем обычно. * * *       Наступила ночь. Державина с помощью Алины переоделась, прочитала молитвы, помолилась и за душу своего отца, и легла в постель. Спать казалось совершенно невозможным. Она боялась кошмаров. Потому попросила Алину лечь на кушетку в гостиной, поближе к двери комнаты хозяйки.       Не смотря на все переживания, за день Катерина так вымоталась, что уснула почти сразу, как её голова коснулась подушки…       Ей снился Дмитрий Алексеевич. Снилось, словно он жив. Истощённый, разбитый, бледный. Он совершенно не был на себя похож. Катерина бросилась к нему, обняла, шептала молитвы, которые только могла вспомнить. Шептала, как любила его и ждала. Он обнимал её, но был холоден… Был холоден, словно труп. Ей казалось, что перед ней уже не её возлюбленный, которого она тепло звала «mein lieber». Не было в нём этой прежней живости, которая делала его душу совершенно молодой, не смотря на возраст, стремительно приближающийся к пятидесяти. Он говорил, что эту жизнь вдохнула в него любовь к Екатерине, и до неё он такого никогда не чувствовал. Её пугал холод его кожи настолько, что она провалилась в какую-то тьму и проснулась.       Девушка открыла глаза, привыкая несколько мгновений к темноте, и повернулась к соседней подушке, надеясь уснуть от перемены позы. Что-то блеснуло в свете луны, и с ужасом увидела, что на соседней подушке лежит Fleur de déesse. Настоящая, живая, которую утром Катерина видела приколотой к груди отца, и которая должна была остаться у пристава... Кто вернул её сюда?        Горло Державиной разорвал крик, настолько пронзительной, что она испугалась его самого. Вскочила, дёрнулась, и отбежала к столу в другой конец комнаты.       Буквально мгновение, и в комнату вбегает обеспокоенная Алина со свечой.       — Госпожа, что случилось?!       — Срочно пошлите к приставу Смолокурову. Немедленно! — сквозь страх и ужас она продолжает кричать, а голос срывается. Болит горло, она задыхается, и девушка сжимает шею руками.       Вбегает Александр и единственный подходит к ней, берёт за плечи, и осторожно выводит. Алина закрывает за ними комнату и сразу же посылает извозчика за Смолокуровым. Видя, что девушка боится находиться рядом со своей комнатой, Александр ведёт её в другое крыло — в «фиолетовую» гостиную, где находились гостевые комнаты. Сразу же распоряжается о чае и успокоительном.       Екатерину трясёт, и она всё ещё в ужасе. Смотрит перед своими глазами и боится поднять взгляд, пускай гостиная хорошо освещена и рядом с ней ещё несколько человек. Ей всё равно страшно… теперь ей страшно находиться в своём собственном доме, и она очень ждёт пристава. С ним ей было спокойно утром, и, она надеялась, будет спокойно теперь… посреди ночи от этой страшной правды. Ей просто хотелось, чтобы всё это прекратилось, и она могла только молиться Господу, который в эту ночь, увы, не сумел её защитить.